Тарас Рыбас - Красный снег

— Разве ты меня не знаешь? — жалобным голосом спросил он у Кузьмы.

Какая жалость могла тронуть погорельцев? У каждого была семья. Ее надо кормить. Ожидали и страшились Черенкова. Голод был страшнее Черенкова. Уже завтра надо будет думать о хлебе. На быстрый подвоз надеяться нечего. От Дона Казаринку отделил Черенков, он не пропустит к поселку ни одной подводы. Гайдамаки тоже не расщедрятся — свою варту только кормят. В Петроград обращаться нечего — сами сидят па голодном пайке. Знал же, гад, как больнее зацепить шахтеров!..

— Пулю ему в лоб! — крикнул Пшеничный.

Люди придвинулись к Филе. В наступившей тишине ясно слышался треск догорающего дерева. Время тянулось бесконечно медленно. Филя с наивной улыбкой на вспухшем лице слегка притопывал носком сапога, как всегда делал, подсчитывая выручку в кабаке. Ему и в голову не приходило, что теперь он отсчитывал последние минуты своей жизни. Ведь не он же поджигал. Отыщется виновник. А ему б рассказать о Черенкове да скорее пойти домой, упасть на лежанку и отоспаться…

Катерина упорно ждала Семена.

Он вскочил во двор со стороны пришахтных пустырей и по-свойски уверенно направился к дому.

— Чего так спешишь? — спросила Катерина, выйдя из-за угла.

Семен отпрянул от неожиданности в сторону.

— Ты, Катя? — спросил он, вглядываясь в нее.

— А то кто ж, — сказала Катерина, приближаясь.

— Не узнал сразу, — буркнул Семен. — Бежал, понимаешь, от пожара… там что-то горит.

— Будто не видишь, что горит, — склады горят.

— Похоже, — сказал урядник, медленно поворачиваясь к зареву.

Катерина заметила, как по его толстому лицу промелькнула злая улыбка. Последние сомнения отступили склады поджег он. «Толстомордый кобель, — с ненавистью посмотрела на него Катерина, — сжег и подастся за наградными крестами к Каледину. Надо выслужиться перед атаманом. Пес проклятый, люди ведь голодные остались!..»

— Иди, может, теперь кашу доешь, — сказала она так, будто пожар ее не интересовал.

— Мне б у тебя заночевать, — сказал урядник и метнул на нее быстрый взгляд: — Из поселка, говоришь, не выйти?

— Известно, не выйти — охрана кругом. А после пожара поджигалыцика примутся искать — и вовсе все дороги перекроют… Иди, я тебе место на чердаке приготовила. Можно всего ждать — дома примутся обыскивать.

— Это верно, — устало вздохнул урядник. — А Пашка знает о пожаре?

— Чего ему, Пашке, лежит, дух переводит… Иди, я покажу, как лезть. Приходится тебя, черта, то вывозить, то по чердакам прятать… Иди, времени не теряй… под боровком тепло… Только курить не вздумай, хватит одного пожара. Да живей поворачивайся!

Она решительно повела урядника к чердачной лестнице, постояла несколько минут, ожидая, пока он влезет, потом тихонько отставила лестницу в сторону и, нарочно скрипнув дверью в комнату, сама выскочила на улицу и побежала к горевшим складам.

…Филю поставили лицом к огню. Кузьма отошел с наганом на десять шагов. Темное от копоти и дыма лицо его осунулось и почернело не меньше, чем у обреченно глядящего на ярящийся огонь кабатчика: Кузьме никогда не приходилось расстреливать людей. Первое чувство ярости угасло. Пока длился допрос, он еще думал: никому не отдаст нагана, сам расстреляет. А когда допрос закончился и подошла минута выполнять приговор, Кузьма дрогнул. И не потому, что ему стало жаль гада, погубившего столько добра, лишившего шахтеров пропитания, а просто было боязно кончать чужую жизнь. Раньше, кажется, перед казнью разрешали помолиться. Может, и этому позволить? Но как после приговора?..

— Именем революции и святого нашего дела борьбы за свободу трудового народа, врага революции, угробившего зерно и пропитание шахтеров, жен и детей Казаринского рудника, — расстрелять!..

О молитве ничего не было известно в судах революции. Что же ему царство небесное себе вымаливать, когда завтра шахтерские жены хлеба у бога будут просить? Зачем с богом комедию ломать? Без молитвы можно на минуту продлить жизнь. Больно уж царапают за душу печальные, как у овцы на бойне, глаза кабатчика.

В абсолютной тишине Кузьма протаптывал место, чтоб крепче стоять во время прицела и выстрела. Он не торопился, оттягивая минуту, когда придется стрелять.

Сосредоточенный на своем, Кузьма не заметил, как среди притихших людей появилась Катерина, как, тормоша истово крестящуюся Арину Паргину, о чем-то спрашивала ее. Он услышал только голос Катерины. Кузьма повернулся к ней. А Филя грохнулся на спину, будто тело его и в самом деле прошила пуля.

— Что говоришь? — спросил Кузьма, отступая с протоптанного места.

— Урядник Семен Павелко поджег склады! — крикнула Катерина, подбегая к нему.

— Откуда тебе известно?

— Мое дело!

— Много берет — сколько потянет!

— А она ему не помогала? — где-то рядом прошипела Варвара.

— У Семена спросишь о помощниках! Тебе, поди, обо всем хочется узнать-разведать! Ступай с мужиками, возьми урядника!..

Катерина наклонилась вперед, будто собираясь бежать от обиды на Варварины слова. Потом резко вскинула голову и гневно закричала:

— Спрятаться решил у меня, подлюга!..

Изумленная толпа на минуту замерла. Над головами, точно дымки, поднимались клубы пара, растворяясь в розовых от пожара сумерках.

Урядника решили взять живым. Лиликов сказал:

— Надо выспросить, по чьему приказу он явился.

Катерина повела к дому Кузьму, Пшеничного, Лиликова. Пристал к ним и Янош. Янош был доволен, что столь поспешный суд, без допроса и следствия, не состоялся. Он хотел увидеть истинного виновника. Остальным людям приказали к дому Катерины не подходить, потому что урядник мог открыть стрельбу. Приближаясь ко двору, перестали разговаривать. Шли осторожно, внимательно следя за слуховым окном на крыше.

Катерина первая вошла во двор.

У нее еще не прошло возбуждение от того, что она увидела на пожарище, — несостоявшуюся казнь, которой она помешала, догорающие склады и притихших людей, неподвижных и черных, похожих на обгорелые столбы. Осуждая себя, она думала: задержи она урядника у себя дома, ничего бы этого не произошло. И никакой бы ни случилось беды для поселка, если бы она не отвезла Семена тайком в Лесную. Мысль эта терзала ее.

Катерина вошла в дом, оставив дверь открытой, и подняла ожидавшего ее Пашку:

— Выходи, будут брать на чердаке урядника.

— Ты привела? — спросил Пашка, не глядя на нее.

— Я.

— А если убьют его?

— Туда ему и дорога! Людей на голод обрек!

— Страшно все ж, Катя…

— Молчи!

Катерина взяла его за руку, вывела за дверь, а сама вернулась в дом неизвестно зачем. Будто вспоминая, что ей надо сделать, она прислушалась, не ходит ли урядник по чердаку, посмотрела на образ девы Марии, на тусклую лампадку и на убогую постель, словно прощаясь со всем этим. Она подняла упавший веник и поставила его на место, возле плиты. Перекрестившись, еще раз глянула на икону и вышла. Где-то шевельнулась у нее жалость к давно обжитому дому, — может, последний раз она видела его таким, и если вернется в него, то уже как-то иначе, не так, как бывало раньше.