Игорь Николаев - Линия фронта

— Похоронить… — сказал Бойко.

Трава в это утро стояла сухая, жесткая. Шаркая сапогами, взвод продолжил свой путь. Евгений представлял, как доложит командиру полка о прибытии: «Товарищ полковник! Вверенный мне личный состав…»

С рассветом боевые действия на фронте разгорелись с новой силой, послышались орудия. На прибитые росой поля дохнуло зноем, по дорогам потянулись немецкие маршевые колонны. Евгений видел, как трудно приходилось Бойко. Саперы пытались освежить комиссару повязку, однако наложенные еще там, у реки, лоскуты ссохлись, культю чудовищно разнесло, и отодрать старую повязку без теплой воды оказалось невозможным. Евгений прикидывал, где бы достать хоть каплю йода, и впервые подумал о том, чтобы оставить Бойко в каком-нибудь подходящем селе. Может, там найдется фельдшер.

Идти становилось все труднее. Потянулся бесконечный жаркий день, по дорогам двигался противник, и Евгений, посоветовавшись с Бойко, скомандовал привал.

Вечером комиссар, превозмогая боль, долго и внимательно слушал Дубака.

— Школа на глазах сгорела… — сказал тот и замолк.

В словах Дубака (Евгений еще раньше безошибочно определил, что Дубак — учитель) улавливались какая-то невысказанная, сугубо личная боль. Поначалу Бойко, похоже, отнесся к жалобным ноткам с некоторой настороженностью, но потом они с Дубаком поговорили ладно и хорошо. Бойко понял, что учитель — душа открытая и простая. Евгений сидел тут же, но чувствовал себя стесненно и в беседу не вмешивался. Наконец Дубак ушел.

В ожидании ночного перехода большая часть бойцов дремала у кустистой межи. В густом воздухе не ощущалось ни малейшего движения. Вымученный дневной жарой и носилками, Бойко лежал, уставясь в подернутое набежавшими тучами небо. Незаметно он погрузился в забытье. Потом случилось то, о чем Евгений не мог спокойно думать даже после горячечной исповеди Бойко.

…Очнулся Бойко оттого, что у него заныла правая, отнятая рука. «Отлежал», — подумалось ему. Не понимая, во сне или наяву ощутилось это, он пошевелил для верности пальцами правой руки и образовался: кончилось наваждение! Значит, все было дурным сном: и взрыв моста, и ампутация, и жара, и до рвоты укачивающие носилки…

Бойко глубоко вздохнул, от волнения у него навернулись слезы. Он пытался вспомнить, почему и зачем он здесь, но не мог. Сознание переполнилось одной живительной мыслью: «Цел!.. Целехонек!..» Так он лежал, не решаясь двинуться, минуту, а может, пять или десять. За это время он успел о многом передумать. Вспомнил Симу. Где она? Что с ней? Бойко смотрел куда-то в темноту, не замечая Евгения: за все эти дни он впервые по-настоящему отдыхал. Но вот сознание неприметно подвело его к тому, от чего отстранилось во сне. У Бойко заныло все тело, он дернулся, попытался встать и ойкнул. Носилки… Всего несколько радужных мгновений подарила ему дремота, и от этого было вдвойне обидно. Отнятая рука болела сильно, нестерпимо. Загноившаяся рана раздирала повязку, сквозь полотно сочилась ржавая сукровица.

Вновь и вновь перед его глазами вставали живые картины. То он видел плывущую мимо носилок зелень, то палящее солнце, то из серой пелены выступали дома, улицы, город… Повторился наяву тяжкий эпизод — взвод отбивался от наседавшего немецкого подразделения, а его, Бойко, спрятали в кустах. «Спрятали и ушли. Забыли…» Так думал он в те минуты, когда его товарищи уводили противника в сторону. Бойко пробовал встать, но не мог, и от этого было еще страшнее, слабому и беспомощному.

Бойко и сам не понимал, в ясном ли он сознании или в беспамятстве, но одна мысль назойливо стучала в висках: «Обуза… своим обуза…» Он пытался что-то сказать, но набрякший язык не ворочался, получилось мычание, и Бойко потянулся к кобуре.

Пистолет уперся рукояткой в бортик, прикрывающий обойму, и Бойко никак не мог вынуть его. А подтянуть кобуру ближе к животу у него не хватало сил. Трудно сказать, отдавал ли он себе отчет в том, что делает. Но как это сделать — он угадывал, и движения его были безошибочны. Сцепив зубы, он напрягался из последнего. Сознание, что он не в силах выполнить задуманное, привело его в исступление. Неужели он даже на это не способен? Наконец Бойко вырвал пистолет из кобуры, но не удержал, и тот упал на траву.

Евгений не видел, что там упало, но расслышал какой-то шорох и приблизился к комиссару.

Бойко елозил рукой возле носилок. Евгений увидел открытую кобуру и пистолет в траве. Он наступил на него и нагнулся. Бойко, как и тогда, у реки, смотрел на Евгения косым, тяжелым взглядом. Он ждал чего-то, но Евгений молчал, не зная что делать и что сказать. Он все понял и сообразил, что нужно как-то сгладить случившееся, но не знал, как приступить к делу.

— Виктор Федотович… Уронил?

Бойко молчал, и Евгений заколебался в своей недоброй догадке. Он не хотел сомневаться в силе и стойкости Бойко, верил, что его товарищ и наставник по-прежнему остается крепким человеком. Бывает ведь, что даже самый крепкий на секунду теряет контроль над собой и действует помимо сознания. Больной человек… Желая окончательно убедиться в нелепости своих предположений и в то же время понимая, что сейчас не следует задавать вопросов, он все-таки повторил:

— Уронил?

И тут же понял, что ничего иного сказать он не мог. Он нашел, казалось, единственное слово, которое могло спасти положение. Он всегда представлял Бойко таким, каким видел его с первых дней войны, еще на границе, а потом на плацдарме.

Евгений со страхом ждал, что скажет Бойко, но тот молчал.

— Зайдем в село… — произнес Евгений. — Отлежишься…

— Я в тягость?

— Что ты, Виктор Федотович! У надежных людей… уход…

— Я со всеми!

— Трудно в пути… А тебе покой нужен. — Евгений наклонился, провел ладонью по его лбу, ощутил на руке горячие капли.

— Я со всеми, — повторил Бойко.

— Ведь у нас никаких лекарств…

— Женя… дай слово! Слово? Ну, слово?

Евгений чувствовал себя так, будто делает гадость: ведь оставить Бойко во взводе без квалифицированной помощи — значит обречь почти на верную гибель. И тем не менее он не смог отказать комиссару, не в состоянии был в эту минуту отвергнуть его просьбу. Он словно читал мысли раненого и видел — теперь Бойко будет терпеть любые муки и лишения до конца.

— Слово, Виктор Федотович…

Засунув пистолет комиссару в кобуру, Евгений обернулся и скомандовал построение. Пора было трогаться, предстоял нелегкий ночной путь.

Пахло мокрой травой. Похожий на ломтик дыни месяц вышел из лохматой тучи. После дождя небо и земля парили в прозрачной дымке, и оттого все вокруг было едва различимо: темные рощи и взгорки, смутные пятна посевов и облитые серебром каски идущих бойцов — все казалось шатким, плывущим по затушеванному безбрежному простору.