Иван Истомин - Первые ласточки

— Отец сделал! — Он шумно сбросил одеяло и разбудил Федюньку. — Вот здорово смастерил!..

— Это ведь тебе! — Лиза тронула костыли. Илька громко закричал:

— Нельзя! Я еще сам не трогал.

— Так тронь, — предложила Лиза и чуть-чуть отступила.

Федюнька соскочил с кроватки на пол и, протирая глаза, уставился на костыли.

Илька взял один, затем другой.

— А как ходить? — уставился он на Лизу.

— Сейчас. — Лиза сняла малицу и оказалась в сарафанчике и кисах. — Дай сюда.

— И мне… — Федюнька тоже захотел попробовать.

Илька отдал костыли, но они оказались длинными для малышей.

— А-а… Больно… Давят под мышками. — Ну!.. Бер-ри костыли!..

Илька вздохнул, взял костыли, но не вставал.

— Боюсь…

Долго его уговаривали, наконец Илька поднялся, держа широко расставленные костыли, но тут же сел обратно.

— Не могу, — Илька чуть не плакал.

— Ну как? Ходит? — вошла с подойником Елення.

— Дело др-рянь, — качнул головой Федюнька.

— Не выходит ничего, — добавила Лиза.

— Не могу… Подгибается нога-а-а… — заплакал Илька и бухнулся на пол.

— Вот беда-то, — вздохнула Елення. — Не огорчайся, крепись, сынок, научишься.

Прошло полтора месяца. Нет, не выходило у Ильки ничего. Встанет, а правая нога, на которую опирается, не выдерживает тяжести тела, подгибается. Правая рука не выпрямляется тоже. Пришлось на одном костыле переставить ручку. Дело худо — не может Илька ходить.

«Да-а, плохо дело, даже не могу ходить на палках, не то что Коктэм-Вань на рогатке», — задумался однажды Илька. Он проснулся засветло и сразу же увидел костыли. Накануне вечером Илька старался хоть шаг шагнуть, но боялся — грохнется и испугает всех. Уже и так был весь в синяках. А если попробовать ходить, когда в доме ни души? О, тогда хоть сколько падай.

Илька прислушался. На кухне никого не слышно. Февра в школе, отец возит бревна.

Илька вмиг сполз с кровати, добрался до сундука и залез на него. Взял костыли и встал на них, весь дрожа. Напрягся и сделал небольшой шаг к кроватке. Потом еще. Еще и… упал. Посидел и, держа костыли, полез на кроватку, сел. Сердце билось так, что готово было выскочить. Четыре раза шагнул!

— Ма-мэ! Мам-ка-а! — закричал Илька. — Я хожу-у! Хожу-у-у!

Но мать не слышала. Илька, собравшись с духом, снова зашагал мелкими шажками и дошел до сундука.

— Мамэ-э!!! — заорал он. — Я хожу-у-у!!!

Повернулся, стал добираться к окошку. Нога устала, под мышками больно, но так сильно хотелось ходить! Илька снова встал на костыли, пошел вперед, широко расставляя палки. И тут зашла Елення.

— Мамэ-э! Иди-ка сюда-а! Скоре-ей!.. — закричал Илька.

— Что случилось?! Ба-а!.. — сказала Елення и уронила под ноги несколько полешек. — Ой, Илька! Миленький! Ты встал!.. — Она, бросив дрова, кинулась к сыну, усадила его на сундук и принялась целовать, приговаривать сквозь слезы: — Вот и дождались! Вот и дождались!..

— Я кричал, а ты не слышала. — Илька вертел головой, уклоняясь от поцелуев. — Только я хожу не совсем…

— Ничего! Раз встал — будешь ходить. — Елення вытирала глаза. — А как ты, миленький, решился?

— Никого не было, и решился, — ответил Илька.

В сенях послышался шорох, дверь открылась, и в избу ввалились Федюнька и Лиза, оба в снегу.

— Вот и мы! — сказали они. — А Илька проснулся?

— Проснулся! Иленька ведь ходит! Вот счастье-то! — доложила Елення.

Федюнька и Лиза уставились на Ильку.

Илька ковылял к окошку. И почти дошел, но костыль поскользнулся, и он грохнулся на пол. Елення, Лиза и Федюнька кинулись к нему. Но Илька, морщась от боли и потирая ушибленную левую ногу, проговорил:

— Ничего… — Он стал подниматься на стул.

— Надо осторожней. — Елення подала Ильке костыли.

— Ничего, — твердил Илька и посмотрел на кроватку. — Я даже пойду туда…

— Туда?! — изумились все.

— А что? — Илька заковылял осторожно, потому что нестерпимо саднило под мышками. Елення стояла наготове, раскинув руки. А Илька все шел, шел и дошел — бухнулся на край кроватки.

— Ура-а-а!!! — закричали Федюнька и Лиза.

— Пойду на улицу! — решил Илька. Он выбрался из дому ползком, а мать вынесла костыли. В малице удобнее было стоять на костылях — не резало под мышками. Но зато до ручек труднее достать рукавицами. Илька сделал шаг, расставив палки пошире, — не скользят. Потом еще раз шагнул и пошел.

— Я пойду к бабушке, — заявил Илька.

— Давай, — сказала мать.

Федюнька и Лиза пошли обследовать в снегу дорогу до соседнего крыльца. А Илька шел и с трудом переставлял костыли, тонущие в снегу.

— Отдохни. — Елення посмотрела на соседние окошки. — Ведь идти далеко.

Лиза торопливо поднялась на ступеньки крыльца, а навстречу ей бабушка Анн, в малице и кисах. В руках держит одетую тепло Эгруньку.

— Бабушка! — закричал Илька. — Я хожу на костылях!.. Хожу!..

— Батюшки! — воскликнула она и опустила внучку на ноги. — Ходишь?!

Елення, не сдерживая слез, радовалась:

— Илька ходит! Ходит ведь Иленька!..

Вечером того дня, при лампе, при пышущей железной печке Гриш точил на бруске топор. Илька, счастливый и радостный, что отныне он нашел встань-траву и может вырасти каким-нибудь полезным человеком, разлегся около него на оленьей шкуре, положа костыли рядышком и обняв их. Февра и Федюнька ушли к бабушке Анн, Елення хлопотала на кухне.

— Хорошо жить, когда есть костыли, — вздохнул Илька, улыбаясь и глядя куда-то в потолок. — Искал, искал я тогда в Вотся-Горте эту встань-траву, да не нашел. А приехал сюда, пожили немного, и она тут как тут. Оказывается, встань-трава-то — в костылях. О-о, теперь не буду рвать штанов. Пароходы придут — сам дойду до пристани. Удить буду, а осенью пойду в школу. Правда, айэ? — и он повернулся лицом к отцу.

— М-да, — тяжело вздохнул Гриш, проверяя ногтем заблестевшее лезвие. — Конечно, так. От оленя, говорят, остаются рога, а от человека — имя. Пойдешь в школу непременно.

Зашел Куш-Юр, поздоровался с Еленней.

— Соскучился? — заулыбался Гриш.

— А ты все работаешь? Дай хоть роздых себе…

— Гм! А кто будет строить-мастерить почту? Вот и готовлюсь заранее к приезду Будилова.

— Так, так. — Куш-Юр кивнул Ильке. — А у тебя как дело? Ходишь?

— Хожу. Показать? — Он заковылял осторожно, боясь задеть оленью шкуру.

— Молодец! — похвалил Куш-Юр и обратился к Гришу: — Я к тебе по делу… Опять я убедился сегодня — ты душевный человек. Все отдаешь, помогаешь любому, даже Сеньке Германцу. И понимаешь правильно нашу политику. Давай вступай наконец в партию. Чего тянуть?

Гриш повернулся к нему.

— О, ты вон что! Опять сватать меня. Да говорю — не дорос я. Куда мне с одним классом! Каждая птица свою высоту знает.

— Это ерунда, — махнул рукой Куш-Юр. — Выучим! Ты — толковый, я понял это давным-давно. Главное, что политику Советской власти понимаешь.