Николай Кузьмин - Соседи

С треском обрывая пуговицы, подполковник вытянул перед собой руку и, тычась точно слепой, побрел к выходу.

— Уйдите! — он оттолкнул подбежавшую хозяйку. — Не трогайте меня.

Она отскочила и в ужасе обеими руками зажала рот. Помогая товарищу сходить по лестнице, Барашков выговаривал:

— Ах, черти вы, черти! Ну вот что теперь делать?

Они вышли из подъезда. Степан Ильич в изнеможении прислонился к стене. Он сразу потяжелел, согнулся.

— Слыхал, Василий? А?

— Пойдем-ка… пошли. Молчи, молчи, не надо! Помолчим давай. Вот за руку возьмись.

И они тихо поплелись к автобусной остановке.

Ночевать Барашков увез его к себе. Клавдию Михайловну предупредили по телефону.

Назавтра был воскресный день. Василий Павлович спозаранку орудовал с сыновьями в гараже. Стало припекать, когда он посмотрел на солнце и отправился проведать гостя. Степан Ильич, одетый, сумрачный, стоял у окна. После вчерашнего его здорово перевернуло.

У Барашкова вырвался вздох:

— Эх, черти вы, черти!

— А ты знаешь, Василий, что к ней этот… профессор подлезал?

Барашков оживился:

— А то нет! Я сразу увидел. Всю дорогу мылился. Я тебе даже больше скажу, ты только не кипятись: он к ней целоваться лез.

— Врешь!

— Я тебе говорю! Она сама мне по секрету…

— Вот хлюст! А посмотреть — вроде такой весь… культурный, вежливый.

— Я тебе так скажу, Степан. Вся эта культура — как абажур, для глаза. Смотрят люди: вежливый, не матюкается — ну, значит, культурный.

«Он прав, — задумался подполковник. — Как часто элементарную вежливость мы принимаем за душевные качества».

— Не понимаю я таких, Василий. Она ж ему вроде ясно показала… Нет, лезет, добивается! Ухажер!

— Так полагается, Степан. Ты человек дикий, не понимаешь.

— Дикий! — усмехнулся Степан Ильич. — Скорее, старый.

У Барашкова лукаво сузились глаза.

— Ну уж… старый! — и он толкнул друга в плечо.

— А что? Конечно, старый.

— Уж будто! — задирал его Барашков и крепче ткнул кулаком.

— Отстань. Чего ты? — поморщился Степан Ильич.

— А не отстану — тогда что? — и Василий Павлович, вдруг захватив его руку, ловко завернул ее за спину.

— А, черт! — оживился Степан Ильич, и друзья принялись бороться.

Пока они топтались и пыхтели, в комнату заглянул маленький стриженый мальчишка, изумился, испуганно пискнул: «Дедушка!» — и убежал.

Отдуваясь, они разняли руки. Степан Ильич, набирая побольше воздуха, держался за грудь.

— Пацана-то… — проговорил он, — напугали. Вот, скажет, дураки старые.

— Так ведь подкрадется, дьяволенок, как таракан. И не услышишь!

От лица Барашкова отливала бурая кровь.

— Эх, Василий! — проговорил, уняв дыхание, Степан Ильич. — Как подумаешь иногда: и быстро же жизнь пролетела!

Он вдруг выругался так, как не ругался даже на фронте. Барашков понял, насколько горька и безысходна мысль друга об одинокой старости.

— Степан… — после долгого молчания позвал Василий Павлович. — Эх, не хотел я говорить!.. Вот что, Степан. Ломай ты себя, ломай… Характер свой собачий! Ну что это такое? Ты же среди людей живешь.

— А что я… тебе-то чем не угодил?

— Да разве обо мне речь!

— А о ком? О ней? О ее ребятках золотых? Ты что, дурак? Не понимаешь? Ты вот себя сравни. Меня. Парней своих. Да и остальных… Ну?

Василий Павлович осклабился и погрозил другу пальцем:

— Ишь ты… запел! А помнишь, как в метро меня пушил? А ведь я тогда про то же самое. Все идут как положено, а одна или один обязательно против шерсти, против всех. Мол, проскочу, беды большой не будет. А разве на фронте ты таких не видел? Все на передовой, а этот… — и Барашков изобразил рукой вилянье рыбьего хвоста.

— Но мы-то, мы! — страдальчески воскликнул Степан Ильич. — Мы-то разве молодыми не были? А вспомни…

— Погоди, Степан, не кипятись, — остановил его Барашков. — Ты что, хочешь сказать — мы ангелами были? Ага, держи карман! И в огороды лазили, и по садам… Меня, помню, отец ремнем дерет и приговаривает: «И что из вас получится, ума не приложу!» А получилось же! От Сталинграда до Берлина кто прошел? Ну вот! Да разве только это?

Он положил руку другу на плечо, стиснул:

— Или ты думаешь, что на нас с тобой уже и Россия кончится?

Отошел к окну, сунул в карманы руки, тихонько засвистел.

— И все-таки нет, — сказал Степан Ильич упрямо, — хоть ты и говоришь, а мы росли совсем не так. Мы с детства понимали слово «надо». У нас оно в крови сидело. Надо, — значит, вперед! А эти?

— Степан, Степа-ан… — укоризненно протянул Барашков. — Что уж ты на всех то? Ну, есть одна овечка в стаде. Но остальные-то!

Не найдя подходящих возражений, Степан Ильич покрутил головой и хмыкнул.

— Я представляю, заикнись я отцу, что, видишь ли, захотел на море, знаешь, что бы он со мной сделал? Да и тебе не до морей было!

— Сравнил!

— Я о воспитании говорю. Ну что это такое? Сами еще у матери на шее, а уж ребенка завели. Ну ладно, так получилось, завели. Так думайте же о нем! Нет, хоп-топ, поехали. И она сама — хоть бы слово им. Нет, еще радуется!

Глядя по-прежнему в окно, Василий Павлович сказал:

— Ты же ничего не знаешь, Степан, а кипятишься.

— Чего я не знаю?

— А того! Ты знаешь, что ей девка заявила? «Я, говорит, руки на себя наложу, если что!» Ну, в этом роде что-то.

— Уж не из-за этого ли своего? — Степан Ильич с брезгливой миной изобразил очки и оттопыренные губы. — Врет. Пугает.

— А черт ее знает, что ей может в голову взбрести! У меня Василий в техникуме учился. Так что ты думаешь? Одна деваха у них тоже по такому делу возьми сдуру уксуса и хвати! А если и эта вдруг? Что тогда делать? Да она же с ума сойдет! Да и сойдешь. Растила-растила, тянулась-тянулась… Понимать же надо, Степан! Сам знаешь, как одному остаться.

— Мне-то она почему этого не сказала?

Василий Павлович усмехнулся:

— А ты услышал бы? Эх, Степан, правильно она вчера тебе сказала: весь упор ты на себя делаешь. Ну, может быть, и не один ты в этом виноват — бобылем живешь, а все же давай думай и о том, что она тоже человек. У тебя — свое, у нее — свое. Нельзя так, Степан. Эх, бабу, бабу надо тебе в дом. Клавдия Михайловна твоя не в счет. Она — как ординарец.

— Бабу… Ишь, сват нашелся! А ты что вчера — глухой был? Ничего не слышал?

— Да слышал. Как не слышать! Но — только не кипятись, Степан, ладно? Говори спокойно. Ну вот чего ты вчера взъелся на нее? Она же, если разобраться по совести…

Но спокойно вспоминать о вчерашнем Степан Ильич не мог.

— Да как же ты говоришь… Да ведь она же… Да ты подумай только, вдумайся! Я сам, выходит, погубил Бориску, сам повел его под пулю!

Барашков выставил перед собой обе руки:

— Спокойно, Степан… Не говорила она этого!

— Да как же не говорила? Или я глухой? Не сберег я, видишь ли! А я, если ты хочешь знать, только и живу тем, что Борис таким оказался! Я сам в пятнадцать лет винтовку в руки взял! И ты ведь тоже! Так какого же черта…