Вячеслав Марченко - Место встречи

— Может, мне показалось… — поспешил сказать Пологов.

«Нет, — подумал Румянцев, — тебе ничего не показалось, но спорить со мною ты не станешь — это точно. Так как там: «И, не пуская тьму ночную на золотые небеса…»

— А на Севере-то теперь, говорят, круглые сутки солнце не заходит, — заметил он.

Пологов пожал плечами и ничего не ответил.

— А зимой, говорят, там полярные сияния.

Пологов опять не нашелся, что бы на это ответить командиру, и, чувствуя, что молчать долее неприлично и уставным «есть» или «так точно» тоже в этом случае не отделаешься, начал медленно краснеть, но так ничего и не придумал.

«Молоток, — подумал о своем старшем помощнике Румянцев. — Молчишь — и правильно делаешь. Ну, молчи, молчи, может, до чего-нибудь и домолчишься. Молчаливые, они везучие». И только после того, как таким образом поговорил с Пологовым, попросил его:

— Распорядись подать на мостик чайку. Что-то зябнуть стал.

— Свежеет под утро, — промолвил Пологов машинально.

— Точно, свежеет, — согласился Румянцев. — Помню, вот так же мы шли… — И вдруг облегченно рассмеялся. — А знаешь, ты прав: я сегодня на самом деле сторонился людей. Что-то сидело во мне такое, что требовало одиночества и уединенности.

— Что же именно? — вежливо и почтительно спросил Пологов, и эта вежливость, и эта почтительность, по его мнению, не должны были располагать к беседе, но Румянцев, занятый своими мыслями, на эти тонкости просто не обратил внимания.

— А то именно, что сегодня день летнего солнцестояния. Помню, вот так же мы шли. Луны, кажется, в ту ночь не было, но заря горела так же, и стояла такая же теплынь и тишина, и попался нам «купец», который ставил мины.

— И вы его?..

— И мы его отпустили. Войну-то объявили несколькими часами позже.

— Да… — сказал Пологов с некоторым значением, словно бы изрек важную мысль, и помолчал. — А мой корвет, дело прошлое, тогда стоял у пирса в Петровской гавани, а я, опять-таки дело прошлое, с одной хорошей знакомой, теперешней моей супругой, встречал на Кировских островах белую ночь. Такой был роскошный карнавал, и, мерзавцы, всю песню испортили! — Он снова помолчал. — Так, значит, вы его отпустили?

— Пришлось отпустить: воды-то были нейтральные. Зато на следующий день одного я настиг. Тут вот где-то неподалеку — и, понятное дело… Так что же чай?

— Сейчас я побеспокоюсь, — и не вежливо уже, и не почтительно, а просто по-товарищески сказал Пологов, быстро прошел к двери и скрылся в боевой рубке.

Румянцев опять остался один. Теперь он все вспомнил, все поставил на свои места, и больше ему не хотелось одиночества, но и в рубку он не спешил. Там было душно, а тут дул легкий ветер и над водой колыхался белый туман, прикрыв собою волны. А между тем совсем ободняло, померкла и стала матовой луна, и на восходе, вполнеба, горела новая заря. Краски ее не были однотонны. Ближе к горизонту они густели, становясь фиолетовыми, над ними шли багряно-бордовые полосы, еще выше лежали румяна, из которых стреляли золотые стрелы. В своем роде это была песня, провозвестившая новый день.

Из рубки доложил вестовой Кондратьев:

— Товарищ командир, чай подан.

— Благодарствую, — сказал Румянцев, быстро прошел к двери, в рубке снял фуражку, отвернул воротник и, потерев руки, дескать, не осуждайте, братцы, с морозцу, присел к штурманскому столу и налил себе чаю.

К нему неслышно приблизился штурман и, наклонясь, сказал:

— Товарищ, командир, выходим в точку поворота.

— Распорядитесь лечь на новый курс.

— Есть.

Штурман тотчас же прошел в ходовую рубку и там громко сказал вахтенному офицеру.

— Время поворота на курс…

— Право руля, — скомандовал вахтенный офицер.

— Есть, право руля, — ответил рулевой.

Вахтенный офицер выдержал несколько секунд, спросил:

— На курсе?

Рулевой ответил.

— Одерживай.

— Есть, одерживать.

— На курсе?

Рулевой опять ответил.

— Так держать.

— Есть, так держать.

Теперь крейсер шел прямо на зарю, в рубке стало совсем светло, и на стеклах репитеров заиграли розовые и золотые блики. Вернулся штурман и доложил курс, хотя Румянцев все слышал, но порядок есть порядок, и его никто не мог нарушить.

— Добро, — сказал Румянцев и, кивнув на свободный стул, предложил: — Чаю?

— Не откажусь.

— Сделайте милость. Да… пригласите к чаю замполита со старпомом, а заодно и артиллерийского бога.

И когда все пришли, налили себе чаю и пристроились кто где сумел, Румянцев опять сказал:

— Помню, так же вот мы шли… Луны, кажется, в ту ночь не было.

— Назовите день и год, товарищ командир, и я вам скажу, была луна или ее не было, — подал голос штурман.

Румянцев отставил стакан и махнул рукой:

— Не все ли теперь равно, была луна или не было ее. Главное, так же вот мы шли… — Он помолчал и усмехнулся. — А луна была, штурман. Ту ведь ночь забыть-то нельзя.

Как только крейсер снялся с якоря и взял курс в открытое море, Паленов завернулся в тулуп и занял свое место справа от гюйсштока, слева же устроился матрос из второй башни. Волнение на море было слабое, тем не менее качка на носу ощущалась, и впередсмотрящим — одному и другому — все время казалось, что крейсер идет не ровно, а словно бы рывками, как дельфин: прыг — и носом в воду, а вода веером вымахивает из-под скул и загорается в свете луны голубым огнем. Если на всем корабле было относительно тихо — к обычным шумам уже привыкли, и они почти не ощущались, — то тут стоял непрерывный грохот осыпающейся и падающей воды, и говорить было трудно. Тем не менее матрос из второй башни спрашивал:

— Так ты что, с Севера?

Паленову не хотелось говорить — мешал этот непрерывный водопадный шум, — но и отмалчиваться было нехорошо, и он говорил, чтобы только тот отвязался:

— С Севера.

— Ну и как там?

— Так же, как и здесь.

— Ну не говори, — возразил тот матрос из второй башни. — Там холодно и скалы, а тут тепло и девок в городе много.

— Девок там нет…

— А кто же там есть?

Паленов усмехнулся в воротник: тот матрос из второй башни, похоже, был из породы тех моряков, которые любят море с берега, а корабль на картинке. Поэтому он и не стал ему говорить ни о высоких широтах, где солнце в полночь едва коснется воды и снова взмывает к зениту, ни о бледно-голубых и золотисто-розовых ночных всполохах, и о снежных зарядах тоже не стал говорить, хотя эти самые заряды много загубили кораблей и многие еще погубят. Он только сказал:

— Сам же говоришь — скалы.

— Так то скалы. Скалы щупать не станешь, — с досадой возразил тот матрос. — Я говорю о девках.

— Девок там нет.

— Плохо, брат.

— Что плохо? — спросил Паленов, которого стал занимать этот разговор.