Григорий Тютюнник - Водоворот

— Вы, кажется, учились в университете? — спросил Дорош, чтобы как-нибудь начать разговор.

— Да. На историческом факультете.

— Бросили?

— По объективным причинам.

— Думаете вернуться?

— Не знаю. Время покажет. Правда, товарищи зовут меня в письмах еще и сейчас, обещая помочь. Но я пока не хочу ехать, чтобы не быть им обузой.

Дорош маленькой рукой погладил скатерть на столе, свел на переносице брови.

— Мне кажется, что вы неправильно поступаете. Если товарищи готовы вам помочь, то никогда не следует отворачиваться от них. В товарищей нужно верить.

— Смотря в каких,— насмешливо сказал Влас и украдкой переглянулся с Сергием. Дорош понял, что здесь кроется какой-то намек.— Бывает, иной товарищ так и просит глазами: верь мне, а ты ему почему-то не веришь…

Разговор, может, и получился бы, но тут в хату ввалился Джмелик. Он был в коротенькой кавалерийской куртке, обшитой серой смушкой, начищенных до блеска сапогах и серой смушковой кубанке. Из-под кубанки свернутой пенькой выбивался русый чуб.

— А-а! Подпольный актив! — воскликнул он вместо приветствия и тут же вытащил из кармана колоду карт.— В «фильку» хотите? Раз, два, три, четыре. Как раз для игры. Сергий, брось к чертям сеть, правду все равно не поймаешь. Садись, сыграем!

Джмелик живо разделся, швырнул на сундук куртку и шапку и, поплевав на пальцы, сел к столу.

Дорош смотрел на него удивленно и настороженно. Он слышал уже об этом человеке, знал, что его отец был сослан, а самого выгнали из армии и что это его не очень смущало. Он по целым неделям, со взбитым чубом, в сапогах со шпорами, красовался на свадьбах и хуторских игрищах, кружа головы девчатам. Однажды милиция отобрала у него шпоры, которые он не имел права носить, а ему выдали расписку. Джмелик прочитал ее с подчеркнутым вниманием, потом вернул:

— Повесьте в нужнике. Мне она ни к чему.

За свой длинный язык Джмелик часто попадал в милицию и каждый раз клялся, что больше от него не услышат ни одного недоброго слова. Но как только его выпускали, он, еще не переступив порога милиции, снова сцеплялся с кем-нибудь. Наконец в селе пришли к заключению, что у него «не все дома», и перестали обращать на него внимание.

— Играем на щелчки. После каждого проигрыша — пять щелчков в лоб. Для ученых голов можно прибавить еще пять. Идет?

— Что ж, давай! — согласился Дорош, которого заразил задор Джмелика.

— О, да ты свой в доску! — радостно воскликнул Джмелик.— А говорили, ты как монах…

Дорош рассмеялся. Влас, не раздеваясь, присел к столу. В душе он осуждал Дороша за то, что тот согласился на такое пустое развлечение. Сергий тоже хмурился. Молча начали играть. Дорош играл против Джмелика и выиграл:

— Подставляй лоб!

Джмелик наклонил голову. Дорош щелкнул его пять раз так, что у того навернулись слезы на глаза.

— Здорово бьешь! Не жалеешь! — восторженно закричал Джмелик.— Если бы мне пришлось, я бы тоже навешал тебе гривенников.

— Так зол на меня?

Джмелик тряхнул чубом, глаза его недобро блеснули:

— Давай встретимся в темном углу, тогда увидишь.

Сергий бросил карты, сказал, краснея:

— Ну, вот что я тебе скажу. Мы тебя не звали — топай отсюда, пока не указали на дверь.

Джмелик выгнул красивые брови:

— Нет у меня охоты от вас уходить. Компания больно хороша. Настоящий комитет по агитации за советскую власть.

Сергий рванулся из-за стола.

— Не надо! — удержал его Дорош. Он заикался и подергивал шеей. Все его лицо покрылось мертвенной бледностью.

— Ты чего шеей дергаешь? — прищурился Джмелик.— Отца моего сослал, а теперь и на меня целишься?

— Я не знаю, за что сослали твоего отца, но если он был такой же сволочью, как ты, то его нужно было расстрелять вместе с тобой.

— А ты не очень переживай. Когда-нибудь наши дорожки сойдутся, тогда не разойдемся так просто.

Джмелик накинул куртку на плечи, надвинул на чуб кубанку и вышел из хаты.

— Приятных снов, бандитики! — крикнул, закрывая дверь.

Наступило тягостное молчание. Сергий сел вязать сеть. Влас пожелал спокойной ночи и пошел домой. Дорош, сгорбившись, шагал из угла в угол, словно его кто-то подхлестывал горячей плетью. Чтобы успокоиться, взял в руки книгу, но не понимал того, что читал. Набросив шинель, вышел во двор.

Где-то далеко в Черном яру шумели весенние потоки, и этот шум был какой-то особенный, сердитый, будто талые воды заливали огромный костер, который не хотел гаснуть. Влажная мгла ползла с Ташани и густой смолой катилась на подворье. Крепкий ветер яростно кружил между плетнями, скрипел ими, как старой вертушкой.

Дорош сел на завалинку и долго смотрел в темноту, жадно вдыхая напоенный запахом молодой вербы ночной воздух. «Так вот, Оксен, ты говорил, что не терпишь насилия над человеком. А что ты будешь делать с Джмеликом, который ненавидит те идеи, за которые ты готов отдать жизнь, и обещает тебе приятную встречу в темном переулке? И я даю тебе слово, что из такой встречи победителем выйдет он, а не ты. Пока ты будешь, развесив уши, думать об уничтожении насилия над человеком и уговаривать его, чтобы съел бубличек и послушал тебя, он свернет тебе шею…»

Раздумывая таким образом, Дорош просидел час, а может, и два. Когда он вошел в хату, Сергий уже лег. На столе горела прикрученная лампа. Недоплетенная сеть висела в углу на жерди. Дорош разделся и, погасив лампу, лег. В хате пахло свежей ржаной соломой и не то хмелем, не то ква́шей. Дорош закрыл глаза, пытаясь уснуть, но растревоженные мысли отгоняли сон. К тому же,— верно, к перемене погоды — у него тупо ныл бок.

— Почему вы не спите? — спросил Сергий и зашуршал соломой. Он тоже не спал, лежал задумавшись, а может, прислушивался к тому, как за окнами завывает весенний ветер.

— Нездоровится. Бок болит.

— Видно, к погоде; ветер с Черноморья дует. А что у вас за шрам на боку? Когда умывались — я видел. На фронте ранило или кто ножом полоснул спьяна?

— Это старое,— неохотно ответил Дорош и замолчал.

Сергий тоже молчал, хоть и горел нетерпением услышать рассказ о жизни Дороша, которая казалась ему загадкой.

— Вижу, вы не хотите со мной говорить. Конечно, что я против вас? — обиженно засопел он.

Дорош заскрипел кроватью, тихо засмеялся:

— Ты, Сережка, как стручок перца: его еще и не мяли, а он уже горчит. Еще не успел я подумать, что тебе рассказать, а ты уже сердишься. Не знаешь, что в жизни человека могут быть такие случаи, о которых без боли и вспомнить нельзя.

— Это правда,— виновато согласился Сергий.

— Так-то. Вот ездили мы за жомом, я к тебе приглядывался. Скажешь слово, а я и туда и сюда поворачиваю, со всех сторон верчу, хочу докопаться, что ты за человек, какова твоя жизненная линия.