Григорий Тютюнник - Водоворот

Экспедицию Гната хутор Вишневый встретил собачьим лаем и соломенным дымом, валившим из печных труб. Рассвело. Из колодца на выгоне женщины брали воду, оттуда доносились их голоса и бряцанье ведер. Увидев подводы, мгновенно разбежались по дворам, взволнованные и настороженные.

В состав экспедиции вошли Тимко, Охрим и Сергий. Тимко лежал на подводе, завернувшись в пиджак, его кудри непослушно выбивались из-под картуза. Видя, как суетливо разбегаются молодицы, он заерзал на возу:

— Ну, сейчас начнется…

— Нужно посмотреть, исправна ли сбруя на лошадях: может, драпать придется,— волновался Охрим.

— Где умному горе, там глупому веселье,— скосил на него глаза Тимко.

— Жалеешь? — вдруг спросил Сергий.

— Люди здесь век прожили. Кому хочется расставаться с родным гнездом? Вытряхивали б тебя из хаты — и ты бы кусался.

— Нечего им кусаться. Советская власть для них как лучше делает.

— С каких это пор ты таким разумным стал?

— Тебе говори не говори — толку мало.

— А это почему?

— Не тем душком от тебя несет.

— А ты разве из тех, что принюхиваются?

— Нет, я из тех, кто нутром чует.

— Ну, сцепились! — крикнул на них Охрим.

Хлопцы замолчали. Подводы остановились посреди хутора. Гнат, не слезая с седла, постучал плеткой в чьи-то ворота. Вышел пожилой хуторянин в рваной свитке, в порыжевших растоптанных сапогах. Увидев Гната, поздоровался коротким «драсте» и снял шапку. Гнат дернул повод и осадил коня, который наступал на мужика.

— Надень шапку. Я тебе, знаешь-понимаешь, не губернатор.

Мужик нехотя нахлобучил шапку, опершись на плетень, выжидательно смотрел на Гната.

— Сейчас же обойди хутор и скажи от моего имени, чтоб все собирались на площади. Митинг будет.

Человек поправил шапку и недоверчиво пожал плечами:

— Если по поводу хлебозакупки или мяса, то трудно. Не соберутся.

— Это уж не твоя забота, а моя. Делай, что говорят.

— Так вам, видно, быстро надо? А?

— Как можно быстрее.

— Я не могу, ногу ушиб. Уже баба и пареными отрубями обкладывала — не помогло.

Оксен дернул Гната за рукав:

— Чего ты с ним связался? Пошли какого-нибудь хлопца, он тебе за десять минут весь хутор облетит. Эй, как там тебя! — крикнул Оксен мальчишкам, толпившимся возле подвод.— А ну, иди сюда!

Бледненький мальчик лет десяти, путаясь в полах материнской кофты, подбежал к Оксену, остановился, запыхавшись, и уставился на него черными, как смородина, глазами. Оксен потрепал его по бледным щечкам,— видно было, что ребенок просидел всю зиму в хате.

Мальчик опустил голову и шмыгнул носом.

— В школу ходишь?

— Нет, не хожу. У нас из хуторских никто не ходит.

— Почему?

— До школы далеко, и обуть нечего.

Оксен крепко, по-мужски, прижал к себе мальчика и зашептал ему в прозрачное ушко:

— Вот переселим ваш хутор в село, а там и школа и много ребят.

— Правда? — радостно воскликнул мальчик, глаза его засияли, как звездочки.

— Правда. Вот сейчас обеги хутор, кличь всех на площадь. Собрание будет.

— О, я сейчас. Меня никто из хлопцев не догонит.

Мальчик вырвался из рук Оксена, подбежал к стоявшим поодаль ребятам, что-то им сказал, потом засунул два пальца в рот и громко, протяжно, по-пастушьи свистнул — тут же ребята с криком рассыпались по широкой хуторской улице. Их голоса весело звенели в свежем утреннем воздухе.

Через полчаса площадь стала заполняться людьми. На зеленом выгоне закипело: белые женские платки, старые помятые картузы, заплатанные свитки, кожухи, облезлые заячьи шапки, глухой гомон, сдержанное покашливание, сухое щелканье семечек. Девчата толкают друг друга, перешептываются, хлопцы держатся особняком, ведут себя развязно.

— Пилип!

— Что?

— Куда это ты своего бычка выпустил?

— Пастись пошел,— отвечает тот тихим баском.

— Куда? К Варьке или к Марийке?

— У них обеих трава хороша…

— Варька! Ты не встречала Пилипова бычка?

— Налыгачом скрутила да к воротам прибила,— озорно играет глазами языкастая Варька и лезет себе за пазуху, где спрятаны семечки. Пилип подходит и тоже запускает туда руку. Варька не противится, только осуждающе глядит на его широкую, как корыто, ладонь, полную семечек:

— Ого! С чужого закрома брать не дурак.

— Не обеднеешь,— гудит Пилип и идет к хлопцам.

Смех, крик, шум, как на ярмарке. Слева молодухи и пожилые женщины. Лица раскраснелись, глаза молнии мечут, языки как бритвы.

— Чего держите? Начинайте! Дел много.

— Борщ не доварила. В хате все кувырком. Верно, и в печи погасло.

— Артем! Беги домой, я теленка забыла отлучить.

Там, где мужики, тучей стоит дым, белого света не видно. У них — свой разговор.

— Купил поросенка, да боюсь, не прогадал ли.

— Сколько же?

— Одну с четвертью.

— Ну и как?

— Ест больно много.

— А моя заболела, хоть к ветеринару веди.

— Жена?

— Стал бы я с ней возиться! Корова.

К ним подходит живой, как ветряная мельница, мужичок. Рукавом полотняной рубахи вытирает вспотевшее лицо, вертит головой во все стороны, как загнанный заяц.

— Собирайте, братцы, добро в мешки. Гонят в Трояновку.

— Не имеют такого права. Живем где хотим.

— Эге! Станут они тебя спрашивать.

— Отцы наши тут жили, деды, а теперь за ветром вейся! Ничего себе придумали!

— Да пропади оно пропадом! Чего жалеете? В этой глухомани уже волками стали.

— Тебе хорошо: жену на подводу посадил, да и дело с концом. А у меня дети.

— Тсс. Начинают.

Гнат уже стоял на возу, мял в руках шапку и поблескивал золотым зубом.

— Давай, только недолго,— шепнул ему снизу Оксен.— А то я тебя знаю: тянешь, как невод из моря.

Гнат выглядел внушительно.

— Товарищи колхозники! — начинает он среди общей тишины и замолкает. Лицо его сморщилось, он с трудом подбирает нужные слова.— А также трудовая интеллигенция,— наконец добавляет он.— Приближается праздник— день Первого мая. И мы, товарищи, взяли обязательства как по надою, так и по полевым работам. И мы это обязательство выполним. Уже сегодня яиц по сельсовету сдано на сто двадцать процентов, и тут большую роль сыграл актив.

В задних рядах, где стоят парубки, пробежал легкий смешок. Оксен толкнул Гната кнутовищем в ногу:

— Говори по сути! Чего зря болтаешь?

Гнат удивленно глянул вниз на Оксена, потоптался на подводе.

— Теперь, товарищи, относительно шкуры. Ферма у нас была слабая, породистых коров не было, а теперь в колхозе новый завфермой, он это дело повернул. Шкуру сдаем регулярно, мясо тоже. Но этого мало, товарищи! Мы должны идти вперед. А как же мы будем идти, если вы живете на хуторе и не принимаете никакого участия в общественной жизни села? Да вы знаете, как вы живете? Вы, знаешь-понимаешь, живете, как дикари…