Григорий Тютюнник - Водоворот

— А ты чего приехал к нам, если мы дикари?!

Толпа зашумела, задвигалась, задние напирали на передних, и живая волна людских тел все яростнее накатывалась на подводы. Гнат не знал, что делать, и только махал кубанкой. Оксен, видя, что дела плохи, вскочил на воз.

— А ну! — крикнул он так, что на шее налились жилы. Лицо его стало бледным и решительным.— Чего глотку дерете?

Толпа отхлынула.

— Мы приехали переселять хутор. А вы подумайте как следует и сами поймете, что это делается для вашей же пользы.

Наступила тишина. Оксен понял, что теперь нельзя терять ни секунды, оглянулся и встретился взглядом с Сергием. Тот, верно, смекнул, в чем дело, и, работая локтями, стал пробиваться между людьми. Вбежав в первый двор, он скинул сапоги и ловко, как кошка, полез на дерево, росшее возле хаты.

Люди, затаив дыхание, удивленно смотрели на него. Добравшись до толстой ветки, Сергий схватился за нее руками, раскачался и, изогнувшись, прыгнул на крышу хаты. И тут же стал разбирать ее. Люди все еще не могли опомниться. Вдруг плотина прорвалась, и толпа хлынула на подворье. На площади остался только один Гнат. Оксен сказал трояновцам, чтобы разбирали другие хаты, но не больше трех.

— Перевезем эти, а потом за другие возьмемся,— кинул он на ходу.

— Как? — удивился Гнат, который уже немного пришел в себя.— Мне сегодня нужно сообщить в район… Ты, знаешь-понимаешь, мне мероприятия не срывай. Хлопцы, сейчас же езжайте по всему хутору, и чтоб к вечеру все хаты были разобраны. Людей с имуществом перевозите в Трояновку, там их встретит секретарь со списком и объяснит, кого куда поселить.

— Разве мы за день всех перевезем? — усомнился шустрый маниловец.— У них же и свиньи, и коровы…

— Свиней пускай гонят пешим порядком,— распорядился Гнат.

Оксен взял его за локоть, зло повел глазами:

— Ты что? Совсем с ума спятил? Когда же это свинья до Трояновки добредет? Ведь на ней после пятнадцати километров одна щетина останется. А сало на дорогу с потом вытечет! Нет, ты, Гнат, в это дело не вмешивайся. Давай назначим кого-нибудь из хуторских мужиков старшим по переселению, пускай он и распоряжается. А ты только завалишь все. Тут как по канату ходить нужно, а ты бьешь напропалую. Так не только ногу, но и голову оторвать могут. Сам видишь — хуторяне огнем дышат.

— Что? Ты хочешь, чтобы я такое дело поручил какому-то хуторянину?! Никогда этому не бывать! Поезжай в село! Операцию я буду проводить лично.

На подворье тем временем кипело и бурлило, женщины кричали, грозили Сергию кулаками, а он спокойно ходил по крыше, как аист, и занимался своим делом. Хозяйка бегала с дручком вокруг хаты, выбрасывала из-под стрехи воробьиные гнезда, а до Сергия достать не могла. Следом за ней ходил огненно-рыжий кот и, учуяв воробьиный дух, мяукал так, точно с него сдирали шкуру.

— Вот послушайте, тетечка,— говорил Сергий.— Обживетесь на новом месте, так еще и в гости позовете.

— Пусть тебя черная яма позовет!

Толпа еще немного пошумела, потопталась и, видя, что уже ничего не сделаешь, медленно стала расходиться.

— Что ж, как ни крути ни верти, а переселяться придется.

— Хоть бы усадьбу дали такую, как нужно.

— Мне бы у реки, чтобы уток развести.

За несколько минут двор опустел. Одна лишь детвора с удивлением и радостью глядела, как разбирают хаты. Трояновцы, хрипковцы, маниловцы, залужане, видя, что хуторяне утихомирились, делали свое дело спокойно, серьезно, по-хозяйски. Каждый из них сам был хозяин и понимал, что перевезти хату с места на место — дело не простое. Поэтому хаты разбирали старательно и бережно, чтобы не испортить ни дверей, ни оконных рам, это стоит денег, а их нелегко заработать. Старались также хорошо уложить вещи на подводы: вилы, грабли, лопата, топор, ящик с гвоздями, брус, ведро, прялка, моталка, веретено, брыль, старая свитка, пила, кадка с квасом — все увязывали, обматывали, чтобы дорогой не бренчало, не разъехалось, не расплескалось, не разбилось. Хуторяне, видя это, уже не роптали и стали помогать. Нагруженные подводы, не задерживаясь, двигались в Трояновку, и за каждой следовал хозяин, гадая, какую же ему выделят усадьбу.

В полдень солнце припекло так, что в степи, за сторожевым курганом, заструилось марево, словно там, на горизонте, пастухи варили кулеш в огромном котле и пар от него стелился над землей. Небо было высокое, ослепительно голубое, без единой тучки. Из степи долетал в хутор теплый дух распаренной земли, смешанный с пряным запахом прошлогодней полыни. За хлевом или за кучей навоза земля была черной от утренней росы и курилась так, словно ее только что полили крутым кипятком; от лошадей валил пар; петухи, почуяв весеннее раздолье, в ревнивой злобе расклевывали друг другу алые гребни, потом взлетали на плетни и, истекая кровью, посылали солнцу боевой клич; скотина бродила по выгону, пощипывая свежую травку, и зеленый сок пачкал морды и копыта.

Люди работали в одних рубахах, влажных от пота, пилы и топоры ярко горели на солнце и слепили глаза.

Тимко разбирал хату вместе с Охримом и двумя залужанами. Их хозяин — молчаливый, огромный человек, заросший по самые глаза черной бородой. Плечи у него были широкие, руки длинные. За все время он ни с кем не перемолвился словом, взяв топор, пошел в сарайчик и что-то там стучал, клепал, гремел и больше во дворе не показывался. Семья его состояла из жены и дочери. Жена казалась забитой, у нее было болезненно-желтое лицо, испуганные, лихорадочно блестевшие глаза. Она, наверно, на второй день после свадьбы целиком подчинилась мужу, которого, по всему видно, боялась и старалась во всем ему угодить. Дочка же, которую Тимко давно приметил, была настоящая степная красавица с черными, как у отца, глазами и гордым, умытым любистком лицом царевны. Щеки ее так и полыхают румянцем и, верно, пахнут розами. Ходит она быстро, легко, голову держит прямо,— поставь кувшин с водой — капельки не прольет, при встрече с Тимком отворачивается и прикрывает глаза длинными ресницами.

Тимко все время следил за ней и сновал по двору, пытаясь встретиться с глазу на глаз и хоть обнять разок. Но она, видно, была девкой догадливой и ходила так, что их дорожки не скрещивались. Тимко знал многих хуторских девчат, которые часто, особенно зимой, приходили в Трояновку целой гурьбой, чтобы купить в магазине всякой всячины: керосину, мыла, спичек, соли. Все они были грудастые, сильные, с диковатыми глазами, с густым вишневым румянцем на щеках. Накупив товара, шли к себе на хутор, высоко подняв головы, равнодушные, холодно-презрительные к любопытным, восторженным взглядам трояновских парубков. Но этой дивчины среди них Тимко никогда не видел, и она все больше и больше влекла его. Он поворачивал к ней голову, как подсолнух к солнцу, так что забывал о работе, даже Охрим заметил это и дал ему нагоняй.