Григорий Тютюнник - Водоворот

— Нельзя брать всех подряд,— сказал он через несколько минут, немного успокоившись.— В этой кутерьме можно похватать тех, кто ни в чем не виноват.

— Для этого есть органы. Они разберутся,— огрызнулся Гнат, но уже потише. Он понял, что Дорош уже знает о нем достаточно и не простит его, не помилует.

— А мы для чего? Мы своих людей должны знать лучше…

— Ну, поговорили, теперь надо идти,— сказал Гнат хмуро.

— Только без всяких нарушений,— предупредил Дорош, застегивая шинель.— Задерживать вы не имеете права. Для этого есть прокуратура, она выдает ордера на арест. Вы же должны облегчить ей работу.

— Там видно будет,— буркнул Гнат.— Такому, как Джмелик, и в морду дать не грех.

Вышли из сельсовета. На дворе было темно и тепло. За Беевой горой чуть-чуть светлело небо. Меркли звезды. Над Ташанью клубился густой туман. Увязая по щиколотку в сыпучем песке, узеньким проулком Гнат и Оксен спустились вниз к реке. Через плетеные воротца вошли во двор. В густых вербах притаилась окутанная темнотой маленькая хатка. Гнат подошел к ней и долго дергал за ручку двери. Наконец послышалось шарканье и сонный старческий голос спросил:

— Кто там?

— Именем советской власти, откройте!

Дверь отворилась. Гнат мнется, обивая с сапог песок, и первым в хату входит Оксен.

Старуха суетится в темноте, как мышь в ловушке, никак не может нащупать на печном карнизе спички.

Она зажигает каганец, дрожащей рукой ставит его на шесток. С лавки поднимается кто-то в белом, щурится на свет, всматриваясь в пришедших:

— По мою душу пришли?

— Одевайся!

Джмелик берет с лавки штаны, спокойно надевает, твердо стоя на одной ноге. Открыв сундук, он вынимает нарядную, синюю, с белыми пуговицами в два ряда, рубашку, натягивает небольшие щеголеватые сапожки, потом достает из кармана роговую гребенку и расчесывает свои буйные, лохматые со сна кудри. И все это так, будто идет не под арест, а на гулянку.

Потом берет торбу, кидает туда кусок сала и краюху хлеба, по-хозяйски завязывает ее.

— Твоя работа? — Оксен показывает на простреленную руку Гната.

— Нет, не моя,— скалит зубы Джмелик и крутит кудрявой русой головой.— Если бы я с ним покумился, он бы уже сюда не пришел.

— Ну, хватит. Выходи!

Джмелик набрасывает на плечи куртку, идет к двери.

— Куда ж ты, сыну?

Он на мгновение замирает в дверях.

— Счастливая вы, мамо,— говорит он, не поворачивая головы.— Отца и братьев забрали, а теперь и меня уводят. Оставайтесь здоровы!..— И, грохнув дверью, выходит во двор.

Предрассветная мгла окутывает людей, удаляющихся от хаты по белому песку, и женщину, застывшую у ореховых воротец черным привидением.

Около школы Джмелик неожиданно рванулся и побежал к вербам.

— Стой! Стрелять буду! — заорал Гнат, вытаскивая из кармана револьвер.

Джмелик остановился, подождал, пока к нему подбегут, засмеялся, блеснув в темноте зубами:

— Хоть бы какой пугач взяли с собой, а то убежал бы — чем поймали?

Гнат, задохнувшись, подскочил к Джмелику, помахал перед его носом черным дулом:

— А это видал?

— О! Это другое дело,— захохотал Джмелик.— Теперь пойду, как овечка, так что спрячьте эту бандуру.

Когда пришли в сельсовет, их уже ждали оперуполномоченный и следователь. Гнат коротко рассказал о случившемся. Уполномоченный записал показания в протокол и распорядился, чтобы Джмелика временно заперли в сельсоветский сарай. Охранять его поручили одноглазому Кузьме, дали ему винтовку.

— Дядька Кузьма, смотрите, не прижимайте курок к плечу, а то еще шарахнете в меня,— балагурил Джмелик.

— И шарахну, если будешь болтать языком.

Следствие закончилось тем, что, по показаниям Гната, кроме Джмелика было арестовано еще человек восемь хуторян, которых через неделю выпустили за отсутствием улик. Джмелика еще держали. На следствии он врал на чем свет стоит, путал показания, выкручивался, а потом откровенно сказал следователю:

— Вот что, в Гната я не стрелял — не из чего было. И вы мне больше не морочьте голову, а быстрее высылайте, не то я тут со скуки пропаду.

Но высылать его не спешили, и он сидел в районной милиции.

— Ну, как вы думаете, хватит сена на зиму? — спрашивал Дорош, показывая на зеленые луга, ждавшие косы. Кузька, который пас на болоте колхозное стадо, перестал строгать палку, прикинул:

— Если с умом, то хватит, а без ума, то еще и мало будет.

Он расстегнул черную порванную на плече рубашку и надвинул на самые брови картузик. Солнечные зайчики причудливыми бликами плясали на его лице.

— Да-а,— вздохнул Дорош.— Все могут сделать человеческие руки, если захотят.

— Под вашим руководством мы…

— Зачем ты это говоришь? — сердито перебил его Дорош.— Ведь хорошо знаешь: как бы я ни руководил, а без людей ничего не сделаешь. Завтра перегоняй стадо на Грузьку, тут уже пастбище вытоптано.

Дорош обошел свое животноводческое хозяйство и около полудня появился в конторе. Оксен молча подал ему письмо. Дорош торопливо разорвал конверт. На небольшом листке было напечатано всего несколько строк. Дорош прочитал записку, сложил вчетверо, спрятал в нагрудный карман. Подойдя к окну, долго стоял задумавшись.

— Чего надулся? — весело спросил Оксен. Он сидел за столом и, щелкая на счетах, подсчитывал, какой примерно укос будет в этом году. Летом он всегда брил голову и был похож на татарского мурзу. Дорош не мог смотреть на него без улыбки.

— В район меня вызывают.

— Что это им надо? Сейчас работы по горло.

— Сам не знаю. Там скажут.

— Ну, если надо, так поезжай. Только не задерживайся, сам знаешь — время такое, что день год кормит. Я думаю завтра уже начать косовицу. За Ташанью сено готово. Тебе какой транспорт нужен? Линейку запрячь? Не хочешь? Ну, тогда я велю оседлать Ласточку. Она смирная, как раз для тебя.

Через полчаса Дорош, горбясь в седле и неуклюже подпрыгивая всем телом, проехал мимо Оксена, стоявшего на крыльце.

— Пускай свободнее повод, тогда лошадь спокойно пойдет. Пехтура! — крикнул, усмехаясь, Оксен.

Дорош картинно, по-гусарски выпрямился в седле, ударил лошадь каблуками в бока и, чуть не слетев с седла, исчез за воротами. Орыся как раз несла через дорогу на коромысле ведра с водой; увидев чудного всадника, лукаво заиграла бровями и громко рассмеялась.

— Счастье вам. С полными перешла,— крикнула она вслед Дорошу.

— У-ви-и-дим,— ответил Дорош, которого трясло так, что голос прерывался.

Блестящие, омытые недавним дождем ветви придорожных верб нежно поглаживали его по груди и картузу, брызгали теплой росой на лицо и руки. У обочины дороги верхом на палках выстроились мальчишки, с завистью глядя на Дороша. «Ишь конница»,— подмигнул им Дорош. Дети притихли, пока он не проехал, а потом, прищелкивая языками, с гиканьем и ржанием понеслись по дороге, словно резвые стригунки.