Григорий Тютюнник - Водоворот

Дорош погнал Ласточку быстрее и к обеду был в Зинькове. Город лежал на горе, на самом солнцепеке. Здесь прошел небольшой дождик, едва прибивший пыль, которая пахла после дождя, как печь, обмазанная глиной. Проехав мимо городского парка, Дорош свернул в узенькую улочку, засаженную осокорями, и добрался до военкомата. На заднем дворе привязал к коновязи кобылу, стряхнул с гимнастерки и картуза пыль, застегнулся на все пуговицы и подтянул ремень. Нарвав во дворе полыни, обмел сапоги и только тогда вошел в помещение.

В военкомате царило необычное оживление. В темном коридорчике толпилось человек тридцать; одни сидели на скамьях, другие стояли, а некоторые примостились на корточках вдоль стен. Дорош спросил у одного, зачем их сюда вызвали и что тут вообще происходит. Тот сказал, что никто не знает, а кто выходит «вон из той двери» — ничего не рассказывает.

Молоденькая машинистка с озабоченным видом бегала по коридору и заглядывала то в одни, то в другие двери, ища какого-то капитана Профатилова. Несколько раз из кабинета выходил майор средних лет и, дымя папиросой, тихо отчитывал машинистку за то, что она невнимательна и снова перепутала списки. Машинистка краснела, просила извинения, прижимала к груди зеленую папку и, обиженно вскинув голову, стучала каблучками по коридору, оставляя после себя приятный запах духов. Время от времени в коридорчике появлялся младший лейтенант — пехотинец, выбритый, подтянутый, с новой блестящей кобурой на боку, видно, недавно из училища, и звонким голосом выкрикивал фамилии тех, кого вызывали в кабинет военкома или на комиссию. Вызванный быстро откликался и шел к двери. Молоденький командир вежливо пропускал его вперед и, прищелкнув каблуками, осторожно, почти беззвучно затворял за собой дверь.

«Ишь какой щеголь,— любовался Дорош его военной выправкой.— Этот далеко пойдет. При штабах такие высоко ценятся».

Примерно в четыре часа дня вызвали и Дороша. В первой комнате его зарегистрировали и послали на медосмотр. В большом помещении сидели врачи в белых халатах и осматривали запасников. Седая женщина-терапевт, немного смущенная худобой Дороша, вертела его во все стороны и требовала: «Откройте рот, скажите «а», дышите, не дышите». Все же она нашла его организм «без особых изменений» и отослала к невропатологу — веселому, добродушному старичку, который, узнав, что Дорош контужен, придирчиво осмотрел его. Он посадил Дороша на табуретку, заставлял двигать ногами, бил маленьким молоточком по коленям, расчертил спину и грудь красными полосами, расспрашивал, не было ли у него в последнее время припадков, оттягивал веки, заглядывал в глаза, водил пальцем перед лицом, просил стоять с закрытыми глазами и вытянутыми вперед руками, потом сказал: «М-м, да…», похлопал Дороша по спине пухлой, как подушечка, рукой и сообщил, что осмотр закончен. Дорош снова пошел в ту комнату, где его регистрировали, и молоденький командир-пехотинец провел его к военкому. Кабинет, куда вошел Дорош, небольшой, уютный. Шторы опущены, и в комнате полумрак. За столом сидел маленький, очень энергичный, с порывистыми движениями майор. Он кивнул Дорошу и быстро произнес фразу, которую, очевидно, повторял сегодня всем:

— Две пары белья, двухдневный запас продовольствия. Явка без опоздания. Можете идти.

Дорош вышел во двор, отвязал Ласточку и медленно выехал из города. Ему нужно было добираться полтавским шляхом, но лошадь свернула на маниловскую дорогу, и Дорош, не заметив этого, не притронулся рукой к поводу.

Солнце клонилось к западу и пекло уже не так нестерпимо, тихий ветер доносил из степи свежий аромат трав и прохладу маниловского леса, зеленевшего на холмах. Седая полынь и широколистый подорожник кустились по краям дороги, припорошенные пылью. Густые хлеба с холма на холм перекатывали зеленые волны, словно море, когда дует легкий бриз. Несмотря на ветерок, все еще было душно. Ласточки проносились над самой землей, коршун, распростерши крылья, неподвижно висел в синем небе. Лошадь жадно тянулась губами к зеленой траве и наконец принялась щипать ее. Дорош соскочил с седла, размял затекшие от непривычной езды ноги. Подошел к могучему бересту, растущему у дороги, и, расстегнув гимнастерку, улегся на траву. Земля ласково холодила его разгоряченное тело, и он, с удовольствием ощущая это, вдыхал полной грудью душистый лесной воздух. Лошадь паслась совсем близко, было слышно, как она щиплет траву. Шум леса, яркая синева высокого неба, запах свежих трав — все это сливалось с его волнением и наполняло сердце нестерпимой горечью. Он перевернулся на спину и, положив голову на руки, закрыл глаза. Лежал так минуту, другую, чувствуя, как с самого дна его души поднимается жгучая, мучительная боль и потихоньку, но упорно и словно с затаенным злорадством покалывает иголкой в сердце. Дорош застонал, подложил руку под левый бок и сжал грудь. Боль немного утихла, но теперь в голову настойчиво лезли воспоминания, и от этого было так же больно.

Вспомнилось Дорошу: ночь, мороз, снег. Глухой шум сосен, будто осыпаются песчаные барханы. По снегу бредут бойцы, молча, настороженно, тихо. Между деревьями промелькнет замерзшая, ледяная луна, осветит лица людей, кинув синий, мертвенный блик, и снова исчезнет за тучами. Там, за валунами, что чернеют впереди, финский дот. Его нужно взять. Дорош идет вместе с бойцами в белом маскировочном халате, в горле пересохло, дыхание прерывается, в висках стучит кровь. Кажется ему, что смертью грозит каждая сосновая ветка, каждый камень, хитро подпуская поближе, чтобы обрушиться свинцовым горячим дождем. Ему не страшно, только очень трудно передвигать ноги. Дорош ясно слышит, как рядом с ним тяжело дышит боец, и ему чудится, что там, в каменном чреве, враг уже берет их на прицел. Они различают мрачную громаду дота, откуда несет чужим, вражьим духом.

И вдруг все смешалось, и он уже не видит ни бойца, шагавшего рядом, ни валунов, а только слышит, как по лесу гулко строчат пулеметы. С деревьев сыплется снег и белой мглой застилает глаза. Дорош запутывается в этой мгле, как в саване, и не может понять, где же этот проклятый дот. Потом рядом взрывается снаряд, его обдает жаром, он цепляется руками за сосну, но удержаться не может и падает ничком. Ему хочется повернуться на спину, но у него не хватает сил и он кричит: «Товарищи! Товарищи!» Его никто не слышит. Вокруг ад — деревья горят, как свечи, и черный дым сажей оседает на белый снег.

Придя в себя, Дорош никак не мог понять, где он и что с ним; глядел удивленно на людей в белых халатах, которые склонились над ним и, вместо того чтобы говорить, только шевелили губами. Он тоже силился что-то сказать, но не слышал своего голоса. Он понял, что оглох и онемел.