Григорий Тютюнник - Водоворот

— Добрый вечер! — окликнул ее Дорош и остановил лошадь.

Орыся ответила и, улыбаясь, снизу вверх взглянула на Дороша: ей было чудно, что этот серьезный человек так с ней приветлив. Орыся погнала теленка, оглядываясь, а Дорош выпятил по-молодецки грудь, подбоченился и поехал дальше.

Возле магазина он встретил группу колхозников, возвращавшихся с работы. Они тоже вежливо поздоровались с ним и пошли дальше, разговаривая о своих хозяйских делах. На артельном подворье ударили в стальной рельс, оповещая, что рабочий день закончился; легкое гудение поплыло над селом, над лугами и замерло где-то за Ташанью. От этого звука болезненно сжалось сердце Дороша. Он подумал, что завтра ему нужно уехать и оставить все это.

Он даже не заехал на конюшню, чтобы сдать лошадь, а прямо повернул домой.

Сергий рубил возле сарайчика хворост. Он заметил, что Дорош чем-то встревожен, и хотел спросить, что случилось, но потом решил не приставать с напрасными вопросами к человеку, если у него и без того горько на душе. «Верно, что-то на ферме»,— подумал Сергий, складывая нарубленный хворост в небольшую кучку возле сарая. Дорош прямо из ведра, стоявшего на срубе колодца, напился холодной воды и попросил Сергия отвести на конюшню Ласточку. Хлопец бросил работу и вскочил в седло.

— Забеги к Оксену, скажи, пусть придет сюда. Дело есть! — крикнул ему вдогонку Дорош.

Потом он вошел в хату и принялся собираться в дорогу. Санька, увидев, что Дорош вытаскивает из-под лавки чемодан, допытывалась, куда он едет. Дорош показал жестами, что в район на совещание. О настоящей причине своего отъезда он решил не говорить, чтобы Санька не подняла шум и не побежала к соседям сокрушаться, что квартирант уходит, верно, потому, что ему у них не понравилось. Санька, казалось, удовлетворилась его ответом и пошла хозяйничать, но вскоре вернулась и, стоя у двери, следила, как собирается Дорош. Он вынул из-под кровати свои военные хромовые сапоги и стал их чистить, потом побрился, уложил в чемодан зубную щетку, мыло, полотенце, белье. Санька, подойдя к нему, добивалась ответа, что все это значит. Тогда решил сказать правду. Он снял со стены свою фотографию в военной форме и объяснил Саньке, что его забирают в армию. Она поняла, и лицо ее стало серьезным, даже злым. Она стала на пороге, раскинув руки и качая головой в знак того, что она его не пустит. Дорош вздохнул и попытался объяснить, что так надо. Она, показывая на икону, просила, чтобы он помолился, и тогда все будет хорошо. Дорош усмехнулся и ответил, что молиться не будет. Тогда Санька нахмурилась и пообещала, что сама будет молиться за него.

Вскоре пришли Сергий и Оксен. Увидев Дороша с чемоданом в руках, они удивленно переглянулись.

— На курорт, что ли?

— Почти. В армию меня отзывают.

— Фью-ю! — свистнул Оксен и опустился на лавку.— Ну и дела…

Он долго сидел молча, не сводя глаз с Дороша. «Только свыклись, сработались — и на тебе. Трудно мне будет без него. Ох, трудно»,— с грустью думал Оксен, то снимая, то надевая картуз. Он закурил и тут же забыл о дымящейся цигарке. Наконец встал и молча вышел из хаты. Через полчаса вернулся, поставил на стол бутылку водки, велел Сергию принести три стакана и закуску. Сергий метнулся в кладовку, принес миску квашеной капусты, хлеба, несколько луковиц. Оксен налил всем по полстакана.

— Ну, за счастливую дорогу!..— Пожевал хрустящей капусты и, быстро пьянея, спросил: — Одного тебя вызывают или еще кого?

— Всех командиров запаса.

— Погоняют в лагерях, а к осени и домой вернешься.

— Это еще как сказать…— пожал плечами Дорош.— Не к этому идет. Читал, что в Европе творится? Как бы и к нам не докатилось. Ты думаешь, зачем Гитлер полную Финляндию немцев нагнал? Даром, что ли, они у нашей границы вертятся?

— Ерунда! У нас граница на замке. Кто посмеет?

Дорош не ответил, но видно было, что он не согласен.

— Люди говорят, что будет война,— вмешался Сергий.

— Нет. У нас с Германией договор…— никак не верил Оксен.

В каждом селе есть такая сорока, что разносит новости на хвосте. Не успели Оксен с Сергием и Дорошем выпить по чарке, а уже трояновцы знали, что Дороша берут в армию и что у Золотаренков его провожают. Кузька ходил от соседа к соседу и говорил:

— Как же мы такого золотого человека, будто цыгана, из хаты вытолкнем? Надо проводить его по чести. А ну, Бовдюг, доставай горилку, ты, Латочка, закуску, а я уже принесу рюмки и, как говорит Пидситочек, даст бог, проводим.

Старания Кузьки не пропали даром: вскоре он появился у Золотаренков в сопровождении Бовдюга, Латочки и Павла Гречаного. За ними пришли еще люди, а через час в хате уже негде было повернуться. Скромный ужин превратился в настоящие проводы.

Сергий принес от соседей стол и поставил на него пять бутылок, заткнутых кукурузными кочанами.

В хате — шум, смех, лица у всех красные, потные.

— Садитесь, куманек, а я возле вас! — восклицает Кузька и так и крутится на одной ноге.— Зачем проливаешь — она денег стоит! — кричит он Сергию.— Павлу наливай полную крынку. Что ему стакан?

Наливают всем. Павло, выпив, пододвигает к себе миску со сметаной. Женщины быстро пьянеют и уже тянут в углу:

К ним присоединяются мужские басы, гудят медным звоном:

Подвешенная к потолку лампа испуганно мигает, в хате становится душно и жарко. Латочка старается всех перекричать, выводит тоненьким тенором, на шее пиявками набухают жилы.

Потом перестает петь, поворачивается к Бовдюгу.

— А я ему и говорю,— кричит он, багровея,— винт будто и небольшая штучка, а без него масла не собьешь!

Бовдюг теребит рукой рыжие усы, важно кивает головой.

Вдруг дверь отворяется и в хату входит Гнат. Кожанка расстегнута, рука на перевязи. Все кричат:

— За нового гостя! За нового гостя!

Сергий наливает стакан и подносит его Гнату. Тот берет, немного выжидает, потом говорит, откашлявшись:

— За отъезд нашего дорогого товарища Дороша. Пусть он честно служит на благо нашей родины!

Пьет, вытирает рот рукавом и круто оборачивается:

— А ну, Виктор, покажи класс!

Из темных сеней ощупью пробирается слепой Виктор. Гнат нарочно вызвал его и привел сюда для веселья. У слепого через плечо гармошка — «венка» с мехами, залатанными цветистой тканью. Низкорослый, в старенькой свитке, Виктор похож на бродячего музыканта, какие и теперь еще часто встречаются на ярмарках. Он подходит к лавке и некоторое время внимательно прислушивается к гомону в хате, видимо, узнавая по голосам, кто из трояновцев гуляет. Задрав голову, крутит ею, словно ищет солнце.

— О, дядя Кузь тут! Да будто и кума тоже! — весело кричит он.