Григорий Тютюнник - Водоворот

Онька сидит с краю и, когда набирает ложкой сметану, таращит глаза, будто хочет выловить какое-нибудь сокровище. Ест он, громко чавкая, борода и усы у него в сметане.

— Ты бы поаккуратнее, старый…

— А что?

— Сметана по бороде течет.

— А это ничего,— и он вытирает бороду ладонью.

К Ульяне тихими цыплятами жмутся внуки— белобрысый мальчуган лет десяти, уже пастушок, и толстощекая девчурка лет четырех. Внучка улыбается, как Гаврило; под носом у нее все время непорядок, и бабка вытирает ей личико фартуком, гладит по головке: умница, мол, хорошая. Ванько ест по-хозяйски, подставляя под ложку кусочек хлеба — так его бабушка учила,— а девчурка сметану проливает на платье и все время испуганно поглядывает на чужую тетю в красном углу.

После вареников со сметаной подается кисель.

— Семейка у вас большая,— шуршит зеленым шелковым платьем Юля,— отец и мать молодцы, постарались.

Федот глядит на нее укоризненно: этого не следует говорить при родителях, но Юля не понимает его взгляда и улыбается Тимку.

— Разве это семья? — спешит на выручку Гаврило.— Вот у Гордия Кошары — семья. Как сядут за стол обедать, курице некуда голову просунуть. У отца в руках ложка деревянная, только кто из ребят чавкнет или засмеется — трах ложкой по голове. И сразу станет тихо. Даже слышно, как мухи под потолком жужжат.

Тимко прыснул в рукав, но рассмешили его не слова Гаврилы, а выражение на лице Юли, слушавшей этот рассказ. Вдруг Гаврило стукнул Тимка ложкой по лбу и сказал, подражая Гордию Кошаре:

— А ты сиди, чертов хлопец, не крутись за столом.

Все рассмеялись. Федот налил себе полстакана самогона, выпил и нахмурил тонкие брови.

— Его не ложкой надо бить, а дрючком,— сказал он и бросил на Тимка осуждающий острый взгляд.

— За что же мне такая честь?

— Сам знаешь.

— Что-то не пойму. Может, растолкуешь?

— Растолковать? — Федот вдруг вскочил из-за стола и хлестнул Тимка по щеке.

Тимко дико сверкнул глазами, перегнувшись через стол, схватил брата за ворот, рванул к себе, не дав опомниться, стащил с места и поволок к двери. На нем треснула рубашка и, как горох, брызнули на пол пуговицы. Испуганно заплакали дети.

— Разойдись! — закричал Гаврило.— Разойдись!

Он бросился между братьев, растащил их в разные стороны. Тимка выволок за дверь.

— Ишь, что придумали, вражьи дети,— тяжело дышал Гаврило, поглядывая то на одного, то на другого налитыми кровью глазами.

— Попадешься ты мне в другой раз, чахотка чертова,— грозил со двора Тимко, ощупывая разбитое ухо, из которого тоненькой струйкой текла кровь.

— Ну ты доиграешься,— грозно глянул на него Гаврило.

Тимко постоял среди двора, осмотрел себя. Оказалось, что на рубашке пуговиц как не бывало, а рукав разодран от плеча до локтя. «Ничего, когда-нибудь я тебе все припомню»,— погрозил он на окна и пошел огородами к яру. Там было тихо, спокойно. Из лощины веяло прохладой, чуть слышно журчал ручей с чистой родниковой водой. Тимко подошел к ручью, умылся и долго смачивал водой разбитое ухо, из которого все еще сочилась кровь, потом уселся под кустом дикого терна.

— Я тебе покажу,— бормотал он.— Думаешь, нацепил кубики на петлицы, так будешь ездить на мне, как раньше? Хватит уже. Отъездился.

Он сидел обиженный, одинокий и думал о том, что, кроме матери и Гаврилы, все его ненавидят. Мысли, одна другой мучительнее, терзали его, и он, чтобы разобраться в них, стал вспоминать свое детство.

…Однажды зимой приехал с базара отец. Вошел в хату, закутанный по самые уши в башлык, белый от снега, как привидение. На усах сосульки, из-под них, как из трубы, валил пар. Бросил детям на печь мешок, в котором что-то загремело. Тимко с Федотом кинулись развязывать мешок, толкаясь, как поросята у корыта, старались поскорее заглянуть в него. Там были новенькие сапоги. Начали вырывать их друг у друга. Отец, услышав спор, сердито крикнул, что сапоги для Федота, потому что он старший.

«Ага! Мне купили сапожки, а не тебе. Что, съел?» — издевался Федот, показывая желтые зубы.

Тимко тогда заплакал, не понимая, почему сапожки отдали Федоту, а не ему: он ведь слушался отца и смирно сидел на печи.

В тот же вечер мать, лаская Тимка перед сном, называла его «милый сынок-соколик», целовала в голову и обещала, что сама купит ему сапожки, да еще лучше, чем у Федотки,— эти черные, а у Тимка будут красные, как у деда из сказки, что «стоїть на воротях у червоних чоботях, ще й люльку курить». Тимко успокоился и полез на печь спать, но еще долго перед его глазами стояли сапожки Федота, и он даже чувствовал запах холодной блестящей кожи…

Вспомнил Тимко и то время, когда был подростком и отец хотел как можно скорее избавиться от него, чтобы не сидел на шее. Федота отдал учиться, а Тимка — нет, хоть он был способнее брата; вспоминал страшные, темные осенние ночи, когда за стеной завывал ветер и холодная мокрая мгла лезла в окна. На дворе что-то всхлипывало, и маленькому Тимку казалось, что это плачет сиротка и просится погреться и переночевать. Утром он поднимался с третьими петухами, подходил к матери, топившей печь, и рассказывал ей, что ночью кто-то плакал под окном,— пусть она не спит так крепко и пустит сиротку на печь погреться… «Хорошо, сыночек, хорошо»,— обещала мать, а у самой слезы текли по щекам, и пламя, полыхавшее в печи, сушило их.

«Да,— думал он теперь, лежа под диким терном,— когда-то я был добрым, а они сделали меня злым. Что ж. Пускай так и будет. Я им этого не прощу».

Позади что-то зашуршало, и не успел Тимко обернуться, как чьи-то теплые, ласковые руки закрыли ему глаза. Он повернул голову и увидел над собой улыбающееся лицо Орыси.

— Что, испугался? — шаловливо спросила она и села возле него.

Тимко лег на спину и закрыл глаза. Сквозь разорванную рубашку были видны царапины на груди. У Орыси жалобно дрогнули опаленные солнцем губы.

— Где ты так исцарапался? — спросила она, робко притронувшись к загорелой шее Тимка.

— С Федотом подрался…

— Из-за чего?

— Старые счеты.

Она нежно, жалостливо положила его голову к себе на колени и внимательно стала разглядывать его лицо, стараясь увидеть в нем что-то такое, чего прежде не замечала. «Вот этих морщинок возле носа раньше не было»,— подумала она. В эту минуту Тимка укусил в ногу овод, хлопец, сердито дернув ногой, нахмурился, и морщинки возле носа стали еще отчетливее. «Это у него сердитая морщинка. Это оттого, что он много сердится». Орыся ненавидела, готова была убить тех, кто обижает и мучает ее любимого. Ей даже в голову не приходило, что больше всех она сама терзала его и что из-за нее, из-за их мятежной, осужденной всем селом любви он больше всего страдает.

Увидев распухшее ухо Тимка, на котором засохла кровь, Орыся так и вспыхнула. Ей хотелось прикоснуться к нему пальцами, но она боялась сделать ему еще больней и только легонько дула, охлаждая его своим дыханием. «Он так похудел и почернел. Это от работы. И волосы его уже не такие черные и блестящие, как раньше, а выгорели на солнце. О чем он сейчас думает?»