Григорий Тютюнник - Водоворот

— Тут мы, Виктор! Тут! А где ж нам быть? — дружно откликаются несколько голосов.— Садись ближе к столу!

Его сажают на лавку и наливают стакан водки. Он, протянув руку, осторожно ощупывает стол, боясь опрокинуть стакан, а взяв его, подносит ко рту с прибаутками, которым научился на свадьбах да игрищах:

— Ой, чарочка малехонька, пощипывает легохонько, одну выпьешь — встрепенешься, а вторую — улыбнешься, третью выпьешь — взор сияет, в сердце радость расцветает.

— Молодец, Виктор!

— Ну и артист! Если что придумает — только держись.

Виктор расстегивает свою старую гармошку, и его лицо становится сосредоточенным. Он прикладывает ухо к гармошке и перебирает по ладам, прислушиваясь к затаенным звукам, которые рождаются в мехах. Эту «хромку-венку» привез Виктору его родной брат, артиллерист, еще из немецкого плена после империалистической войны. На скольких свадьбах она играла? На скольких гулянках побывала? Каких только песен не выводила на залужских, трояновских, княжеслободских улицах! Как-то раз весенней порой перевозили залужские хлопцы Виктора к себе через разлившуюся Ташань. Пьяный Виктор, ошалев, набрал полные мехи воды и закричал: «От воды вся музыка на свете! Теперь моя гармошка соловьем запоет!» Ну, думали, пропала гармошка. А он высушил ее, поколдовал, пошептал, пощупал — и снова запела она в его руках, как пастушья свирель ранней зарей на околице села.

Играет Виктор вдохновенно. Откинет голову, выставит грудь и что только не вытворяет пальцами. Смотришь на них — и не верится, что они человеческие; кажется, маленькие чертенята прыгают и кувыркаются на блестящих пуговках…

Только растянул Виктор гармошку — дело пошло совсем по-другому. Хата так и загудела, так и загремела. Кто сроду не танцевал — и тот пошел вприсядку.

Кузька лез целоваться к Дорошу и кричал: «Вот с кем мы поднимали животноводство!» Услышав музыку, он замолчал, вышел на середину хаты. Виктор стал играть гопак, сначала медленно, тихо. Помрачневший, молчаливый Оксен, услышав, расправил плечи, повел ими раз, другой, будто нехотя прошелся по горнице, плавно ступая на носках, и вдруг, встрепенувшись, сыпанул по полу такой головокружительной дробью, что у всех дух захватило. Потом остановился как вкопанный, словно раздумывая, что делать дальше, раскинул руки, крикнул «асса» и пошел по хате на манер лезгинки, упруго выбрасывая вперед носки сапог и приложив одну руку к груди, а другую отводя в сторону. Кузька, увидев такое дело, некоторое время стоял, тупо глядя перед собой, потом дико гикнул и начал притопывать каблуками как попало. Плясал он неумело, втянув голову в плечи, на одном месте или размахивал ногой взад-вперед, желая, очевидно, рассмешить зрителей. Хотел пойти вприсядку, но упал, его подняли и вытащили в сени проветриться.

Бовдюг и Латочка тем временем спорили о родословной царицы Екатерины. Бовдюг говорил, что она австриячка, а Латочка доказывал, что «хранцуженка». Бовдюг уверял, что она жила с Гришкой Орловым, а Латочка бил кулаком по столу и доказывал, что это брехня, путалась она со всеми, а жила только с Потемкиным-Таврическим, и что Распутин был артист и поэтому великие князья никак не могли отравить его варениками.

— А царя Миколку в Сибири стукнули,— не унимался Бовдюг.

— Что? — недоверчиво уставился на него Латочка.— Что ты брешешь! Он убежал за границу.

— Убежал?

— Убежал.

— Тогда пойдем и спросим у залужского Микиты, если ты говоришь, что он убежал…

Павло Гречаный с грустью глядел на пустые миски, потом вспомнил, что у него дома есть теленочек, которым его премировали по настоянию Дороша; когда он привел теленочка домой, тот лизал ему руку, тыкался мордочкой в рукав и пил молоко из бутылки. Эти воспоминания до слез растрогали Павла. Чтобы люди не видели, как он плачет,— вышел в сени, сел за дверью на мешки и там уснул.

Гната так и подмывало пуститься в пляс, но болела рука, и он только притопывал да бесшабашно присвистывал.

Чувствуя, что у него слегка кружится голова, Дорош пробрался между горячих, разомлевших людей, вышел во двор и присел на завалинку. «Вот все и кончилось. Я еду. Что же меня ждет впереди? Они остаются, и никто из них не будет знать, сколько дум передумал я здесь, под этой темной стрехой».

Вышел Сергий, молча сел рядом.

— Ну, что они там? — спросил Дорош.

— Пляшут…

Возле сарая виднелась запряженная в телегу лошадь. Пьяный возчик спал, укрывшись тужуркой. Дорош тихо сказал Сергию:

— Вынеси мой чемодан, только чтобы никто не заметил. Не хочу мешать веселью.

Сергий вынес чемодан, подал Дорошу. Разбудил возчика, который спросонок никак не мог найти вожжи. Сергий поднял их, сунул ему в руки. Выехали за ворота.

— Ну ,— сказал Дорош и крепко, по-мужски обнял Сергия за плечи.

— Придется ли увидеться? — дрожащим голосом спросил Сергий.

— Кто его знает… В жизни дорог много…

— Не поминайте нас лихом…

— Будь счастлив!

Подвода двинулась. Дорош не оглядывался. Уже выезжая с улицы, он не выдержал, обернулся: у ворот неясно вырисовывалась фигура Сергия. Потом отворилась дверь в хату, выбросив во двор сноп света, и снова захлопнулась.

«Вот и все,— подумал Дорош.— Вот и начинается моя новая жизнь».

Перед самой косовицей в Трояновку неожиданно заявился Федот Вихорь. Как-то вечером из сельсовета прибежал посыльный и принес телеграмму, в которой сообщалось, что Федот сидит в Полтаве на вокзале, ожидая попутного транспорта.

Гаврило отправился за ним на паре лошадей. С Федотом ехала жена Юля, похожая на гречанку женщина с ленивым голосом и томными большими глазами. Когда въезжали в Трояновку, она капризно повела черными, густыми, широкими бровями и тяжело вздохнула:

— Это и есть ваше село? Я здесь умру от скуки.

Братья промолчали, Гаврило заерзал на возу, хотел что-то сказать, да только хлестнул кнутом лошадей, которые и без того бежали шустро, чувствуя близкое стойло. Наконец мелькнули голубые ставни, новый плетень, на котором еще не высохли листья орешника, распахнулись ворота — и лошади с разгона влетели во двор. Ульяна, увидев сына, вытерла руки о фартук, припала к скрипучим ремням на его груди и тихо, счастливо заплакала. Онька бросился распрягать лошадей.

— Поводи их по двору, Тимко, пить не давай,— сурово приказал он и обратился к гостям: — Что же вы стоите, входите в хату. И вы, невестка, заходите.

Юля обнялась с матерью, а Оньке подала белую с длинными красивыми пальцами руку.

— Боже! — спохватилась мать.— Люди-то с дороги, а я стою. И вода горяченькая есть, чтоб помыться, и все приготовлено. Ждали, господи, как ждали! Иди же, Осип, принеси корыто из хлева, им нужно умыться с дороги. А может, вы сначала поужинаете?