Григорий Тютюнник - Водоворот

— Все помню.

— Все, да не все,— вмешался в разговор Гаврило. Он стоял до сих пор молча и добродушно, широко улыбался, довольный, что братья помирились.— Вот здесь, на этом месте,— Гаврило ткнул своей грушевой палкой в землю,— в тысяча девятьсот двадцать первом году, когда был голод, вез я тебя, Федот, обмотанного рваным тряпьем, на баштан. Очень ты тогда хлеба просил. Хоть кусочек сухарика, хоть крошечку. Тогда сорвал я ореховый листочек и дал тебе пожевать, а ты пускаешь изо рта зеленые пузыри да прихваливаешь: «Вот вкусный хлебец, вот вкусный хлебец». Тимко этого не помнит, он тогда ползунком был,— привяжет мать поясом к столу, он и танцует целый день.

— А давайте аукнем, как, бывало, пастушками кричали.

Гаврило только усмехнулся этой выдумке, а младшие братья набрали полную грудь воздуха…

— Э-ге-гей! — покатилось эхо над тихими плесами.

— Хватит, а то люди смеяться будут,— усмирял братьев Гаврило.— Скажут: что это за дурни лугом бродят,— но и ему самому тоже было весело.

Онька отчитал сыновей как полагается.

— Будто всем по три года,— ворчал он.

А Ульяна счастливо улыбалась. «Хоть и не по три года, а все же они дети. Пускай повеселятся, если на душе весело. Когда же им и веселиться и шутить, как не теперь, когда собрались все вместе. Жизнь теперь такая, что бог его знает, доведется ли встретиться».

Луг, на который они пришли, когда-то был руслом Ташани. Потом оно пересохло, заросло травой, весной заливало его водой, а когда вода спадала, буйно разрастались такие зеленые, густые, пахучие травы, что вся Трояновская долина благоухала. Особенно после грозы. Кто бы чем ни занимался — мастерил ли что-нибудь в колхозном дворе, стоял ли у хаты, пережидая ливень, плыл ли на челне по тихой заводи,— вдыхал этот запах полной грудью, улыбаясь, говорил: «С Радковщины повеяло. С луга».

И сейчас семью Вихорей луг встретил этим свежим пьянящим ароматом. Умытые росой травы стояли притихшие, утро было безветренное и обещало погожий день; солнце уже взошло, и луг посветлел. В зеленой траве целыми озерами стояли огромные ромашки в желтых шапочках, искристо вспыхивал голубой цикорий, распаренный ночной духотой, остро пахнул болиголов, он подымался выше всех на своем толстом стебле с тоненькими, похожими на зелень укропа веточками; буйно кустился ивняк, издали похожий на стожок сена, над ним кружились чайки, высматривая утреннюю добычу. Близость реки ощущалась во всем: в бодрящем воздухе, в обильной росе на травах, брызжущей на косарей светлыми ледяными каплями, в таинственных звуках, характерных для приречья,— тихом бульканье, коротком внезапном всплеске, шуршанье, похожем на чьи-то быстрые осторожные шаги; может, это лисица разгуливала в камышах, а может, серый волк подыскивал сухой островочек, чтобы расположиться на отдых и подремать на солнышке после трудной ночной охоты.

Когда Вихори пришли, на лугу было еще пусто, только за кустами белела рубаха какого-то косаря и слышалось шарканье косы по траве.

— Ишь какие ранние,— завистливо сплюнул Онька.— А ну, пойди, Ульяна, глянь, кто это.

— Гордий Кошара с Денисом,—сказал глазастый Тимко.

— Ну что ж. Заходи, хлопцы, и помогай бог! — Онька забрался в густую траву и, поплевав на руки, взмахнул косой.

Колхоз, чтобы в срок закончить сенокос, давал косить с копны, и Онька, учуяв тут немалую выгоду, спешил сам и сыновьям не давал роздыха.

Женщинам велено было варить обед, и они хозяйничали около котла, устанавливая его на деревянные рогатки, которые наспех забил в землю Тимко. Юля стояла по колено в траве, испуганно озираясь: не ползет ли к ней, извиваясь, гадюка. Она была в мягких красных туфлях на низких каблуках и без чулок и уже несколько раз порезала осокой ноги. Порезы так щипало, будто в них насыпали соли. Юля, морщась от боли, слюнила их, переступала с ноги на ногу.

— Мама, а тут на лугу есть ядовитые растения?

— Хватает тут всяких,— неохотно ответила Ульяна. Она возилась у котла и терпеливо, но с глухим недовольством ждала, когда невестка засучит рукава и начнет ей помогать. Но Юля все так же стояла на одном месте и с тревогой думала о том, что если здесь есть ядовитые растения, то у нее из-за этих царапин может быть заражение крови.

— Мама, а в вашем селе есть поликлиника?

— Уж не заболела ли ты?

— Посмотрите,— Юля приподняла халатик и вытянула ногу. Брови ее тревожно изогнулись.

— Оцарапалась?

— Да.

— Помажь травяным соком, пройдет.

Юля помазала и почувствовала: в самом деле, стало будто бы легче. Она вздохнула и, закинув назад голые до самых плеч руки, поправила прическу, весело и жеманно сказала:

— Если бы я была принцессой, я бы построила здесь замок. Тут очень красиво.— Она окинула блестящими прищуренными глазами зеленые дали, и вдруг ее взгляд упал на высокую плечистую фигуру Дениса. «Богатырь,— восхищенно подумала она и с интересом стала разглядывать его крепкую, загорелую шею.— Видать, очень сильный». Она покраснела, усмехнулась и отвела глаза.

Ульяна чистила картошку, все еще надеясь, что невестка ей поможет, а та, сбросив халат, расположилась на траве загорать. Терпение у старухи лопнуло, но она не подала виду и спокойно обратилась к Юле:

— Возьми, дочка, ведерко и принеси воды из речки. Картошку помыть нужно.

— А в вашей речке нет гадюк?

— Нет. Только жабы. Но ты не бойся, они не кусаются. Вот по этой тропке иди.

Юля взяла ведро, высоко подымая ноги, пошла по траве.

Солнце стояло уже высоко, и Вихори накосили немало. Работали без отдыха и без перекура; в глубоком, как торба, кармане Оньки болталась погасшая трубка. Три первых косаря шли дружно, а Федот разучился косить — отставал, вспотел, рубашка — хоть выжимай. Гаврило брал широко, работал что есть силы.

— Эк разошелся, хоть вяжи,— злобно ворчал у него за спиной Тимко и наконец не выдержал: —Давай, Гаврило, перекурим. Ты на отца не смотри, он такой, что ради своей выгоды сам костьми ляжет и нас с собой положит.

Они воткнули в землю косы и сели на кучке прохладной травы. Приковылял и Онька, вытирая со лба струйки пота, вытащил из кармана трубку и стал набивать ее табаком.

— Здесь самая лучшая трава. В грозу выспевала. Сочная будет.

Онька был в хорошем настроении — как всегда, когда дело шло на лад, и все разглагольствовал, попыхивая трубкой. Федот сидел в холодке, сняв рубашку, обсыхал на легком ветерке, блаженно покрякивая. Его тело, белое до синевы, распарилось на солнце, спина и шея покраснели.

— Что, притомился? — сочувственно глянул на него Онька.— А ты больше не надрывайся, не то потом и рукой не шевельнешь. Эй, Гордий! —закричал он высокому деду в белой полотняной одежде, кончавшему свою полосу. Он был когда-то, вероятно, сильный, а теперь высох, стал жилист и сутул.— Иди на закуренцию.