Григорий Тютюнник - Водоворот

И Прокоп, ругаясь, пошел по лугу.

Онька сердито запыхтел трубкой, бросил на Тимка уничтожающий взгляд:

— Это все из-за тебя, татарва перекопская…

— А при чем тут я?

— А ты не знаешь? Не знаешь? — вспыхнул Онька, наступая с кулаками на Тимка.

— Ну, будет уж, батько, довольно,— примирительно сказал Гаврило,— уж коли так, что поделаешь! Придется искать законный участок.

— Сколько же труда вложено,— горестно качал головой Онька, оглядывая валки скошенной травы.

— Эх, если б можно было, унес бы все за пазухой,— издевался Тимко, весело шагая по лугу. Гаврило укоризненно глянул на него, но ничего не сказал.

— Что, закончили работу? Уже домой? — весело встретила косарей Юля.

— Обедать! — коротко бросил Онька и, вынув из торбы ложку, обтер ее о траву. Ульяна засуетилась у котла, нарезала хлеба. Она слышала про неудачу косарей, но не сказала об этом ни слова. Жизнь научила ее помалкивать перед мужем, особенно если он был разгневан. Она хорошо знала, что в такие минуты ему нельзя ни перечить, ни потакать — он все равно придерется не к одному, так к другому, а то может и ударить чем попало. Еще в молодые годы он однажды так стукнул ее цепом, что потом водой отливали… Молодость прошла, а бешеный нрав остался, так что шутить опасно.

После обеда Онька, не дав отдохнуть ни минуты, повел всю ватагу на другой конец луга.

Когда начали косить, он положил трубку в карман и презрительно хмыкнул:

— Там и трава была черт знает какая. Корова ее все равно не ела бы. Разве что верблюды…— и со злостью опустил косу на траву.

Женщины остались у костра одни. Ульяна перемыла ложки и положила на солнце сушить, хлеб засунула в лопухи, в холодок, потом взяла грабли и пошла ворошить сено. Она знала, что это сено им не достанется, но утешала себя, что оно пойдет на корм колхозным коровам. «Все ж таки артельное — тоже наше».

И Юля взяла грабли, но работала лениво. Ульяна ничего ей не говорила — и этому была рада. Хорошо хоть, что шевелит граблями, а не собирает цветочки и не плетет из них венки. Не дай бог, увидали бы люди за такой работой — засмеяли бы. Вот, сказали бы, невестку Ульяна выбрала. Вся семья потом обливается, а она цветочки нюхает. «Эх, соседушки-лебедушки,— ответила им про себя Ульяна,— не такое теперь время, чтобы матери себе невесток выбирали. Сами они в дом приходят».

Юля ворошила сено и украдкой поглядывала в ту сторону, где косил Денис. Он был почти рядом, за кустами, и Юле видны были обнаженные сильные руки, загорелая шея и влажная, вылинявшая на спине рубаха. Как-то Денис оглянулся (он как раз начинал новый ряд и вытирал о траву косу) и встретился глазами с Юлей. Она скользнула взглядом по его лицу, и губы ее, похожие на спелую вишню, сложились в игривую усмешку.

Денис запомнил это, и жадно блестевшие глаза еще больше сузились. Он молодецки повел плечами.

— Что, жарко, барышня? — спросил он, выходя из-за куста и растирая широкой темной ладонью волосатую грудь.

— Просто невозможно. Я бы искупалась, да не знаю, где тут у вас речка.

— Пойдемте, я покажу. Тут недалече.

Юля положила грабли, легко подняла ногу, чтобы перешагнуть через скошенную траву. Полы ее халатика разошлись, и Денис обжег взглядом розовые колени.

— Не лез бы ты в провожатые, Денис,— неприязненно проговорила Ульяна, не оборачиваясь и не переставая работать.

Тот, будто не слыша, вразвалку зашагал по лугу, безжалостно уминая медвежьими лапами густую траву. Следом за ним, вызывающе закинув назад голову, шла Юля. Тихая, по краям поросшая камышом заводь блестела на солнце. Вода была чистая и прозрачная, меловые склоны противоположного берега отражались в ней, словно сказочные дворцы. Юля сняла шляпку, бросила на траву и быстро развязала поясок. Халат мягко скользнул и, свернувшись, улегся у ее ног. На солнце, словно отполированное, заблестело ее крепкое, холеное тело.

— Барышня…— зашептал Денис, раздувая ноздри. Его сильные, цепкие и твердые, как железо, руки подхватили ее, подняли, и она увидела близко над собой широкое лицо Дениса и его звериные, ошалелые глаза.

— Пустите! Я позову мужа! Пустите,— забилась Юля, дрыгая ногами, и выскользнула из его рук, вся красная, пылающая от гнева.

Денис глуповато усмехнулся и, повернувшись, напролом пошел через заросли, ломая кусты, как разгневанный медведь в лесной чаще. Юля прижала руки к туго обтянутой купальником груди и некоторое время стояла на берегу, прислушиваясь к треску. Сама не зная почему, улыбнулась.

Вечером Ульяна шепнула сыну словечко про это купание и принялась наставлять, чтобы он смотрел за своей женой.

Ночью, лежа рядом с притихшей Юлей, Федот допытывался:

— Зачем ты ходила с Денисом? Знаешь, какая о нем слава ходит?

— Какая? — заинтересовалась Юля, вынимая шпильки из волос.

— Бабник он.

— Неужели? А с виду такой стеснительный… А ты что, уж не ревновать ли меня вздумал? Ах ты, мой зверенок сладкий,— ласкалась она, обдавая его горячим дыханием и обнимая за шею полными руками. И размолвка, как всегда, закончилась поцелуями, полным примирением и крепким сном.

У Гордия Кошары семья была — восемь душ детей. Еще четверо, слава богу, померли, а эти жевали хлеб святой и всю зиму толклись на печи, как овцы в закуте. Как начнут, бывало, выскакивать в одних рубашках к завтраку или к обеду, аж мороз по коже дерет: вот-вот изгрызут зубами стол в щепки.

Жил Гордий бедно, детей кормил картошкой да болтушкой. Нальет мать полную миску, облепит ее мелюзга — и начнут ложками стучать, словно утята о корыто. На улице Гордий часто жаловался односельчанам:

— Перед рождеством еле намел с чердака пшеницы на кутью, поставил в хате, вдруг слышу ночью: хрум, хрум, хрум… Посветил — а они вокруг торбы, как мыши, пшеничку грызут…

И одевался Гордий плохо: всей одежи — шапка да опорки. Зайдет, бывало, к соседям погуторить, они про урожай, про землю, про скот, а он рассматривает латки на своих коленях:

— Эх,— говорит,— если бы у меня такие штаны были… как эта заплатка…

Потом ткнет пальцем в другую латку:

— Нет, из этой материи были бы лучше. Это я, кажется, у одного цыгана на овес выменял. Добрые были штаны, если бы не порвались, так и сейчас носил бы.

Шли годы — росли дети. Дочки повыходили замуж, сыновья поженились, остались Гордий с Мотрей да с самым младшим сыном Денисом. Но не было им на старости счастья и покоя: вырос Денис жестоким, ленивым, грубым и вороватым. Работал в колхозе, словно наказание отбывал, а больше всего интересовался охотой. Летом бил уток, зимой зайцев и бродячих собак, сдирал с них шкуру, выделывал ее и продавал хуторским парням на бубны. Постепенно у него появились звериные повадки: нюх такой тонкий, что по запаху дыма он безошибочно узнавал, в чьей хате жарится сало, а в чьей печется хлеб на капустных листьях. Были у него крепкие ноги, никогда не знавшие усталости. Трудно было предположить, глядя на его угловатость и медлительность, что он в любую минуту способен, как хищник, броситься на свою жертву. Идет Денис по полю вперевалку, голова будто приклеена, глаза — как щелки, ружье за плечами болтается. Вдруг шорох — Денис голову в плечи, ружье на руку, ба-бах! — и заяц готов, как пришит к земле. Но таким Денис был только на охоте, а в остальное время — лодырь из лодырей. Вечно он опаздывал на работу или совсем не выходил, а если и делал что-нибудь, все равно после него нужно было переделывать.