Григорий Тютюнник - Водоворот

— Чего пристали, глупые? — промямлил он.— Ну, нашел бочонок меду, полакомился немножко.

Он пошел в хлев и принес оттуда завернутый в солому и разное тряпье бочонок,— видно, подготовил, чтоб везти в Трояновку. Хозяин взял бочонок и сказал так, словно извинился за Охрима:

— Если б хоть попросил, а то…— и, не договорив, направился к хате.

Трояновцы тоже разошлись, не глядя друг на друга и не разговаривая между собой.

Вечером, когда нагруженные подводы двинулись в путь, хуторская красавица догнала Тимка за выгоном, сунула ему в руку что-то твердое в чистой тряпочке, опустив глаза, сказала:

— Приедешь еще?

— Не знаю. Если пошлют — приеду.

— К своей дивчине рвешься?

— А хоть бы и так…

Она круто повернулась и, свесив голову набок, пошла обратно. Тимко побежал догонять свою подводу. Догнав, он оглянулся. Степная красавица стояла на дороге еще с какой-то хуторской девушкой и что-то говорила ей. Спустя некоторое время они громко засмеялись и медленно побрели к хутору. А потом, сколько Тимко ни оборачивался, ни одна из них не посмотрела в его сторону. Они говорили о чем-то своем, и какое им было дело до него? «Вот и пойми этих девчат,— горько думал Тимко.— То листочком припадет, то бурлит ключом. Верно, они только для того и родились на свет божий, чтоб свой характер паскудный показывать».

Тимко развернул тряпочку: в ней лежал кусок искристого меда. Он лизнул его языком и зажмурился от удовольствия. «Точно Орысины губы, сладкий»,— подумал он и сразу почувствовал, как шевельнулась где-то под сердцем дремавшая тоска и больно защемило в груди. Он тяжко вздохнул и остановился на минуту посреди дороги, чтобы свернуть цигарку.

Поздно ночью последним выехал из хутора Гнат Рева.

Остановившись возле разобранной хаты, Гнат долго глядел на разбросанные во дворе темные кучи бревен. Хутор утонул в густой темноте теплой весенней ночи. Вокруг стояла тишина, только слышно было, как далеко в степи тарахтит трактор.

«Скажу, что половину хуторян уже переселил, а завтра нажму, чтобы и остальных перевезли»,— решил Гнат и, хлестнув коня, поскакал сонным хутором. В ночной тишине топот копыт раздавался четко и звонко. На степной дороге Гнат придержал коня. Он был настроен мирно и безмятежно, как всегда, когда дела шли хорошо, насвистывал веселую песенку, но усталость все больше овладевала им, и он, отпустив поводья, задремал.

Окутанная таинственным мраком, нежилась земля, как девушка в объятиях любимого; и если припасть к ней щекой — услышишь ее теплое и нежное дыхание, горьковатый привкус срезанных плугом корней; с полей доносились неясные шорохи, шелест сухого бурьяна под чьими-то осторожными шагами, легкое шуршание травы, слабый писк,— верно, бегали у своих нор суслики, а может, возвращались с неудачной охоты лисицы. Иногда в воздухе слышался шум крыльев — это пролетали ночной сычик или летучая мышь. Изредка из степных далей долетал тоскливый крик, не оставляя ни эха, ни отголоска,— то кричала сова, и от этого становилось страшно и тоскливо. Гнат просыпался и испуганно озирался вокруг. Он на минуту останавливал коня, прислушивался и почему-то сворачивал на проселочную дорогу, но, не проехав и десяти шагов, снова возвращался на большак. Конь, почуяв знакомую дорогу, бежал веселее, но возле Трояновского яра вдруг остановился как вкопанный, дрожа и перебирая ушами. Гнат больно ударил его плетью по животу. Конь нехотя пошел, осторожно пробуя тонкими ногами землю и дрожа еще сильнее. Стали спускаться в темный овраг; оттуда веяло холодом и мраком пропасти. За кустами терновника послышался тихий шорох.

— Кто там? — громко спросил Гнат.

Но кругом было тихо. Гнат двинулся дальше, вниз, где журчал ручей. Одним прыжком конь перелетел через него и, напрягшись, вынес всадника на крутой склон. И тут Гнат услышал, как сзади что-то затрещало. Он остановил коня, оглянулся, и в ту же секунду из оврага грянули подряд два выстрела. Гнат, припав к гриве коня, помчался селом.

Бешеным галопом он пролетел через Трояновку и остановился лишь у Беевой горы. «Что ж это я? Куда? Ведь проскочил сельсовет…» Он повернул назад и почувствовал, что повод стал липким и мокрым. «Наверное, о седло поцарапался». Тряхнул рукой и тихо застонал от боли — только тогда он понял, что ранен. «Нужно перевязать, а то кровью изойду»,— подумал он и медленно поехал к сельсовету.

Оставив у порога коня, разбудил дежурного и отправил за фельдшером. Тот прибежал испуганный и при свете лампы стал делать перевязку. По его словам, рана была «пустяковая»: пуля прошла через мягкую ткань и через неделю все заживет.

Когда перевязка была закончена, Гнат взял с фельдшера слово, что он никому не скажет о случившемся, а сам позвонил в район и вызвал милицию. Потом сел за стол и стал ждать Дороша с Оксеном, за которыми послал дежурного.

Дорош и Оксен пришли встревоженные: дорогой болтливый дежурный рассказал им, что «председатель ранен, и кто знает, доживет ли до утра. Крови натекло — полный сельсовет».

— Что случилось? — спросил Оксен, вытирая вспотевший лоб.

Гнат двинул перевязанной рукой, поморщился от боли:

— Какая-то сволочь стреляла в меня в Трояновском яру.

— Когда?

— Час назад. Я уже вызвал милицию.

— Вот тебе, Оксен, горькое доказательство того, что враг еще не перевелся в наших селах,— тихим от волнения голосом сказал Дорош.

— Ну, знаешь-понимаешь, теорию потом разводить будешь.— Гнат здоровой рукой взял карандаш.— Давайте подумаем, кто у нас на подозрении, чтобы накрыть, пока он нам пяток не показал.

— Это кто-то из хуторян пальнул,— отозвался после долгого и тяжелого молчания Оксен. От волнения у него округлились глаза и дергались побелевшие губы.

— Я ваших людей не знаю,— вставил Дорош.— Но мне кажется, что без Джмелика тут не обошлось.

— Трудно угадать. Может, как раз Джмелик здесь ни при чем. Хотя… конечно, он сволочь. Об этом все знают,— в глубоком раздумье опустил голову Оксен.

— А у меня другой на примете,— загадочно прищурился Гнат,— Влас Хомутенко.

Дорош внимательно посмотрел в глаза Гнату, ломая его острый взгляд.

— Ты, Гнат, под шумок честного хлопца не запутывай. Я за него ручаюсь.

— Ты мне не указывай! — закричал Гнат и стукнул здоровой рукой по столу так, что перевернулась чернильница. Черное, как деготь, пятно расползлось по чистому листу бумаги.— Я, знаешь-понимаешь, жизнь на карту ставил, а ты будешь всяких гадов покрывать?

— Замолчи! — вспыхнул Дорош, гневно блеснули стекла очков. Шея его уже не дергалась, а вытянулась и онемела, рот судорожно кривился. С большим усилием разжимая пальцы, он потянулся к стакану. Оксен быстро налил ему воды. Дорош взял стакан, но пить не смог: ему, будто клещами, перехватило горло, он стал дышать часто и прерывисто, лоб покрылся мелким, как роса, потом.