Григорий Тютюнник - Водоворот

— Ну какую же линию вы у меня нашли?

— Путаную, Сережа. Очень путаную. Вот ты говорил, что город плохой, а село хорошее, а до того не додумался, что люди с мозолями и в городе и в селе есть. Но есть еще и такие, для которых государство — мельница с калачами. Они думают, что ветер будет мельницу вертеть, а им калачи сами в рот будут падать. Таких людей нужно ненавидеть, вести с ними решительную борьбу. Я, брат, этих людей, где бы ни встретил, бью насмерть… На земле, Сергей, так устроено, к сожалению, что каждый берет от жизни, что может взять, да не каждый дает, что может дать. Один проживет тихо, спокойно, помрет — никто и не заметит, что жил человек на свете. А другой после себя такой след оставит, что целые поколения о нем помнят. Много людей встречал я на своем веку, но в памяти особый след оставил один человек, и его я никогда не забуду. Это был простой рабочий, слесарь из харьковских мастерских. Приехал он в наше село в числе двадцатипятитысячников, коллективизацию проводить. Так себе, самый обыкновенный, седоусый, в кожаном картузе, среднего роста. Ну, приехал, орудует. А время тогда тревожное было. Неспокойное. Да ты и сам помнишь — уже подростком, верно, был. Ночью так и смотри: там горит, тут кулачье свои клуни поджигает, чтобы не досталось бедноте. Мне тогда было лет восемнадцать. Комсомолец. Портупею через плечо носил, за советскую власть готов был в огонь и воду. Только хмеля зеленого много в голове было, как вот сейчас у тебя. Заметил меня Сазон — так рабочего звали — и говорит: хлопец ты молодой, село знаешь, будь моим помощником. Ладно, говорю, охотно буду вам помогать. Вынул он из кармана список, глянул в него и спрашивает: «Где Прокоп Хвыля живет? Раскулачивать его пойдем». А у нас в селе речка была, такая, как у вас в Трояновке,— может, даже шире. Вот за этой речкой и жил тот кулак. «Веди,— говорит Сазон,— показывай дорогу». Пошли мы. С нами еще человек пять активистов. Идем, говорим о разном, а Сазон молчит, мрачный, все о чем-то думает. Скоро и хутор показался. Сазон остановил нас и говорит: «Вот что, хлопцы: у Хвыли, видать, пугачи такие есть, что в головах дырки делают. Так вы, елки-палки, будьте настороже, ворон не ловите. Мы идем к врагу, а с врагом в жмурки играть нечего. У него два сына, следите за ними, а если дойдет до горячего — дуло им к пузу и пусть руки вверх поднимают. Нечего с ними цацкаться».

Пошли мы дальше. У кулака — хата под железом, две клуни, два сарая, две пары волов, много сельскохозяйственного инвентаря: лобогрейка, сеялки, плуги, лущильник. Одним словом, здорово жил и крови из бедного люда высосал немало. Зашли во двор — никого не видно. Идем прямо в хату. Крыльцо деревянное, с резьбой, зеленой краской размалевано. Поднимаемся по ступенькам — навстречу хозяйская дочка. На шее монисто, рукава вышиты, лицо красное, словно калина. Увидела нас и — шмыг в хату. Ну, мы, конечно, за ней. Заходим, а там настоящий погром: сундуки раскрыты, на полу куча одежды, на лавках кожухи валяются, у дверей два здоровенных узла, завернутых в рядно. По всему видно, что бежать собирались. Дочка стоит у сундука, голые по локоть руки на груди скрестила, черными глазищами так и сверкает. Прокоп сидит на скамейке в черной бекеше, в смушковой шапке — хомут чинит. Как увидел нас — дратва так и осталась в зубах. Младший сын, в плечах косая сажень, закутанный по самые глаза в башлык, стоит у дверей, оскалился, как волкодав. «Ставь, говорит, батько, пиво-меды, коммуния пришла».— «Ты, я вижу, шутник,— обращается к нему Сазон.— Только шутить будешь потом, а сейчас у нас другой разговор с тобой будет». И — шасть руками парубку под кожух. Не успел тот глазом моргнуть, как Сазон вытащил у него из-за пазухи обрез с узорчатой рукояткой. Вертит его в руках, усмехается. «Хорошо, говорит, ты в дорогу снарядился, только опоздал немного. Теперь садись в угол и не шевелись. А вы, хлопцы, грузите на сани кулацкое добро, повезем его бедноте».

Парень сел в угол, развязал башлык, ухмыляется, усы покручивает. «Знал бы,— говорит Сазону,— что ты такой проворный, я бы эту штучку подальше спрятал».— «А ты не очень жалей,— утешает его Сазон,— лучше припомни, где под стрехой у тебя еще одна такая игрушка спрятана». Был у кулака еще один сын — горбун. С виду несчастный такой, оборванный, похож на полоумного. Когда вошли мы в хату, он с печи уставился на нас, а потом стал богу молиться, поклоны бить. Потом спустился на лежанку, горб к потолку и что-то грустное-грустное поет да крестится. Сначала мы не обратили на него внимания. Молишься — ну и молись. А потом я взглянул на него, а он перемигивается с братом. Моргнет — и крестится, моргнет — и крестится. Ах ты, думаю, гад, вот какой ты святой да божий. Ну, теперь ты от меня не уйдешь. И стал за ним следить. А тут как раз наши хлопцы приступили к делу. Одежду несут, имущество переписывают. Набилась полная хата хуторян, помогают нам своего любимого земляка потрошить, шарят по закоулкам, чтобы чего-нибудь не проворонить. В хате шум, суета, крики. Зазевался я. Глядь — а горбуна и след простыл. Будто на ведьмовской метле в печную трубу вылетел. Я к Сазону. Так и так, говорю, сбежал горбун. Он глянул на меня — глазами так и зарезал. «А ты, говорит, куда смотрел, раззява? Чтобы мне сейчас же горбун здесь был. Иначе революционным судом тебя судить будем». Выскочил я из хаты, спрашиваю у людей: «Не видели горбуна?» — «Видели, говорят. В хлев пошел». Я — туда. Открыл дверь — темно. Тихо. Э, думаю, обманули меня хуторяне. Убежал горбун. Только я об этом подумал — что-то как кольнет меня в бок. Упал я на землю, хочу крикнуть и не могу: дух захватило. Больше ничего не помню. Уже потом рассказывали люди, что нашли меня без сознания с вилами в боку…

Дорош от волнения закашлялся, потом встал, набрал в кружку воды, жадно выпил и снова лег.

— А куда девался горбун? — спросил после долгого молчания Сергий.

— Его сразу же поймали и наган при нем нашли. На мое счастье, он не воспользовался им. Вилы всадил, чтобы меньше шума было… А я часто вспоминаю Сазона и слов его никогда не забуду. Он, бывало, говорил: с врагом нянчиться нельзя. Его бить надо…

Сергий ничего не ответил. Он понял, что хотел сказать Дорош, и перед его глазами встал ухмыляющийся, наглый, с прищуренными озорными глазами Джмелик.

Уснули поздно, когда по всей Трояновке распевали первые петухи.

Рано утром возле сельсовета собралось десятка два подвод. Суетились люди. Фыркали кони. Над Трояновкой затихала петушиная перекличка. Из узких проулков предрассветная мгла катилась на приташанские луга, оставляя росинки на земле, на плетнях, на соломенных крышах, на одежде людей и на лошадиных спинах. Высокое небо роняло звезды в темную Ташань, и она гасила их там — одну за другой. От подвод пахло свежим навозом и острым, как спирт, конским потом.