Яков Ершов - Подростки

— А дальше что?

— Дальше он о семье его расспрашивал. А я тоже мало знаю. Домой к себе он редко нас приглашал. Сказал я, что отец у него, по-моему, здорово выпивает. Это всегда Борьку удручало. Ты же знаешь, после школы он никогда не спешил домой. Если позовут, охотно пойдет к Оськину и особенно к Тамаре.

— Да, да, — согласилась я. — Он избегал разговора о своих домашних. Изредка упоминал сестренку. И все. О матери, случалось, хорошо отзывался. Но больше как? Мимоходом. Мол, все же пора идти домой, маме надо помочь, измучилась она с нами. А об отце никогда не говорил. Словно и не было его.

Сережа молчал. Я не торопила его.

— Вот когда о школьных делах зашла речь, — припомнил наконец он, — тут я полную характеристику Борису дал. Сказал, что он душа любого начинания. Да вот и здесь, в колхозе. Он уже всем нужен. Без него не могут обойтись. Меня или вон Оськина никто за целый день не хватится, если мы сами не заявим о себе. Хотя я старший. А его только и ищут. Где Боря? Не видали ли Борю? Популярная личность. Даже завидки берут. Конечно, он на подхвате, но все же в центре событий. Я так и заявил. Порекомендовал спросить других ребят. Уверен — то же скажут. Только насчет Светки предупредил: мол, она на Борю сердита. Вывел он ее однажды на чистую воду. За двоедушие.

Все же я осталась недовольна Сережей. Какой-то он вареный. Нет, чтоб биться за товарища до конца. Набросилась я на него.

— Слушай, — говорю. — Что ты, на самом деле! Потолкуй с ним наедине. Пусть скажет все откровенно.

— Да говорил я, — ответил Сережа. — Думаешь, не говорил.

— Ну и что?

— А ничего. Грустный он такой стал. «Не могу, — отвечает, — ничего сказать. Ну, нельзя, понимаешь. Другой человек может пострадать. Понимаешь?»

На другой день меня удивила Света. Явилась домой возбужденная. Мечет гром и молнии. Спрашиваю:

— Что стряслось?

А она:

— Не дам Бориса в обиду, не дам!

Я подзадориваю:

— Ты же его все время ругала.

— Ну и что? — набросилась она на меня. — Ругала. Я и следователю так сказала: «Нет, мол, у меня оснований быть довольной Мухиным. Много он принес мне неприятностей. Заставил горькие слезы лить». А теперь изменила о нем мнение. Ясное дело, обидно и стыдно было, а подумаешь, ведь прав он, и ребята правы, когда меня отчитывали. Спасибо им за науку. Как после дождя, чище я стала, на душе чище.

Я присела на скамью, приготовилась слушать.

— Помнишь то письмо, что в классе обсуждали? — с грустью сказала Света. — Ведь я его писала. Теперь дело прошлое, можно признаться. И правильно на меня набросились тогда ребята. Особенно этот Борька, курносый дьявол. У, глаза б мои на него не глядели! Зла я на него тогда была. Считала: хоть и не говорят, чье письмо, а наверняка на меня думают. По глазам видать, по косым взглядам. Потом мы помирились. Даже друзьями стали. Правда, он ни на йоту от своих принципов не отступил. И настоял, чтоб записали осуждение той, которая такое письмо накатала. То есть мне. Я-то знала. За мещанство. Жуть!

Теперь Светка заявила, что она горой стояла за Борьку. Мировой парень! А что до разных слухов, которые ходят, и тому подобное, то она, Света, этому не верит и верить не собирается. Не такой он человек, Борька, чтобы на что-то недостойное позариться. Да он, знаете, какой идейный! Он за идею голову свернет, за принцип свой. Опять же и в учебе первый. Ее же дуру, Светку, после того комсомольского собрания, кажется, возненавидеть должен за мещанское мышление, так нет, всегда по-доброму относился. И еще. После уроков оставался со слабыми, чтобы им мякину из головы вытряхнуть, а вместо нее формулы вдолбить. Так что, чтоб там ни говорили и какую б напраслину на него ни возводили, она вовек ничему такому не поверит.

Я попыталась представить себе, как Скороходов разговаривал со Светкой. Ведь она никому слова не дает сказать. Не проходит и минуты, как оказывается, что не ты ей задаешь вопросы, а она тебе. Я спросила об этом у Светки.

— Правда, правда, — затараторила она. — Я ему слова вымолвить не давала. Он — фразу, я — десять. Наверное, подумал: вот взбалмошная девчонка. Ничего. Зато на Борьку нападать меньше будет. Я его мнение в лучшую сторону повернула.

Светка уморила бы меня своей болтовней. Но я догадалась: накинула пальтишко и вышла на улицу. Сказала, что Сережу хочу повидать. Иначе она за мной бы увязалась.

Когда вышла за калитку, и правда мне очень захотелось встретиться с Сережей. Стала ходить мимо их дома. Думаю, увидит, выбежит. Но вместо Сережи выбежал Оськин. Ему тоже дома не сиделось. Хотелось с кем-нибудь переброситься словечком. Оськин умный и догадливый. Сразу же сказал, что Сережа уехал в город. Вернется только завтра. А он, Оськин, вышел немного мозги проветрить. Но я поняла, зачем он выбежал. Все мы в те дни думали лишь об одном — о Боре. И Оськин тут же перевел на него разговор. Он будто продолжал свой диалог со следователем. Ворчал, что понапрасну люди время тратят и лучше бы занялись Ванькой Косолапым, который живет у них во дворе и промышляет невесть чем, а больше всего довольствуется нечестными доходами.

Я прервала поток его красноречия:

— Погоди, Оськин. Что ж ты мне это рассказываешь? Ты бы Скороходову все сказал.

Он остановился, глаза на меня выпучил:

— Я и сказал! А как же. Всю правду-матку выложил. Он ко мне: откуда Ваньку знаешь? А я: его каждая собака во дворе знает. Он никому прохода не дает, а с нами, пацанами, всегда за панибрата. Меня следователь спрашивает: «А ты бывал у него, у Ваньки?» — «Сколько раз, — отвечаю. — С ним ведь просто. Заходи, садись. Никаких формальностей. Что хочешь, то и делай. Мне это попервоначалу нравилось. Хошь, лежи в потолок плюй, хошь, табак кури. Кисет тут же рядом лежит. И никто тебе ни слова супротив не скажет. Не то что дома: это нельзя, а это не положено. Сиди, как зверь в клетке, и двинуться не моги, а то еще грязными ботинками, не дай бог, на ковре наследишь. А у Ваньки — свобода. К нему ребята льнут».

Скороходов в свою сторону разговор клонит. «И Боря Мухин у него бывал?» — спрашивает. А мне скрывать нечего. «Как же, — говорю. — Бывал. Нас, дурошлепов, от него выкидывал. Придет, разгонит да еще Ваньке Косолапому милицией пригрозит. Только это мало помогало». — Оськин будто уже не со следователем, а со мной толкует, жалуется. — Скучно во дворе. Болтаются, болтаются мальчишки, и, глядишь — кого-нибудь опять к Ваньке Косолапому потянуло. Он тут же у подъезда сидит, побасенки рассказывает. Меня Косолапый совсем было заарканил. Пристал: выручи, говорит, будь другом. Сосед на курорт уехал, а я у него в квартире серебряный портсигар оставил да еще кой-какие вещички. Квартира на замке. Сосед невесть когда приедет, а вещички до зарезу нужны. Помоги. И всего-то вечерком в форточку нырнуть.