Георгий Гулиа - Три повести

Что делать курортнику в жаркий день? На берегу валяться. В песке. Эту участь себе заранее уготовил. Поэтому без дальних слов отправился на берег. Пусть пигментируется кожа, аккумулируется энергия. Стыдно без загара на севере появляться.

Шагаю к морю, как на работу. Вот уже восьмой день. Без прогулов и опозданий.

— Хорошо, хорошо, — говорит моя старуха, — вы вроде негра теперь. Завидки будут брать ваших друзей.

— Сердца не попорчу на солнце, Анастасия Григорьевна?

— А вы, значит, легурируйте. Сюда и назад, сюда и назад. Чем же вам еще заниматься? Мозги проветривать да сил набираться. Вот вам нынче щей зеленых наготовлю. Попробуйте наших кубанских щей.

— Так я же потом изойду, — говорю в шутку.

— И это неплохо. Русский человек от пара не гнется. А кубанские щи спробовать надо.

Надо — так надо!

Анастасия Григорьевна — я это уже заметил — нет-нет да и вспомнит про кубанское житье-бытье. А недавно целый час рассказывала про себя, то с ненавистью, то с сожалением. Мне порой казалось, что она за что-то себя ненавидела, за что-то ранила себя безо всякого сожаления. Возможно, что это только казалось. А вот боль в ее словах сквозила совершенно явственно. Боль за прошедшее, невозвратимое, боль ни за что ни про что оскорбленного человека. Трудно, разумеется, все принимать на веру, не зная, что было и как. Но не верить ничему — я имею в виду трагическое в ее жизни — трудно и просто невозможно. Человек есть человек: даже самый завзятый лгун не может не быть в чем-то правдивым. А ей, Анастасии Григорьевне, зачем неправдой голову мне морочить? Какая от этого польза? Человек она по-крестьянски расчетливый и напраслину на себя возводить не будет. И какой ей смысл накладывать на себя мученический венец? И просто так плакаться тоже не станет — не тот характер. Как-никак кубанская казачка, и сердце у нее довольно очерствело и к своему и к чужому горю.

— Хозяйство у нас, правду сказать, — рассказывала Анастасия Григорьевна, — было большое. У отца моего все сыновья — дюжие и работящие. Подремлют ночью немножечко — и снова за работу. Эта дремота у них заместо сна. И у мужниной родни, значит, тоже, как муравьи, с утра до вечера в земле копошатся. Ну, значит, в гражданку все хозяйство наше потрепали — то белые, то зеленые. В тридцать седьмом мужа моего, значит, в тюрьму, и там, говорят, от сердца умер.

— От разрыва, что ли?

— А кто его знает?

— Где же он сидел?

— Ведать не ведаю. Забрали, и все.

— Так и не виделись?

— А кто покажет?

— В чем же его обвиняли?

— Тоже не знаю.

— А умер когда?

— Числа, что ли, какого?

— Ну, года, ну, месяца…

— Чего не знаю, того не знаю.

— И вы не пытались узнать что-либо поподробнее?

— А где? У кого?

— Там, где жили.

— А что узнаешь-то? Грозились и меня туда же упечь, если не уберусь куда глаза глядят.

— Куда же вы должны были убраться?

— Куда хошь.

— Может, жив ваш муж?

— Может быть.

— Наверное ли умер? Может, ошибка вышла с извещением?

— С каким извещением?

— А кто же сообщил о смерти?

— Вот еще какие нежности! Сообщили? Да просто писарчук из сельсовета сказал.

— М-да.

— Вот, значит, какие дела? С той поры — котомку за плечи и пошла батрачить. Табак собирала в Абхазии, землю копала. Потом брата нашла. Здесь он и жил. Здесь и помер.

— А ваш дом? Ваша станица?

— Бросила все. Да разве же я одна?! Гвоздь в дверь — и жми, куда донесут ноги!

Анастасия Григорьевна рассказывала бесстрастным, изнуренным голосом, точно все это ее и не касалось даже ни одним бочком.

— Как вам нравится мой дворец? — смеясь говорил Леварса Ануа, когда я ступил на его двор. — Правда, дворец?

Это был деревянный дом, почерневший от времени. Может, из каштана, а может, из дуба сколоченный. Он стоял на высоких сваях, или, как называют их строители, стульях, посреди небольшого двора-прямоугольника — я бы сказал, посредине сплошной бахчи или сплошного сада. А вместо штакетника по периметру двора — ежевика, ощетинившаяся острыми шипами. Под полом свободно мог стоять человек, можно было поставить и лошадь и корову. На верхний этаж вела каменная лестница. Кровля — железная, выкрашенная в красный цвет.

На лестнице меня приветствовала жена Леварсы. Звали ее Ну́ца. Отчества своего не называли ни он, ни она, мотивируя тем, что в Абхазии-де не принято называть два имени сразу. Ей, вероятно, было лет пятьдесят. Одета в черное траурное платье (как выяснилось, у нее в прошлом году умерла тетя в соседнем селе). Была она удивительно бела лицом и скуласта, точно монголка. Глаза ее все время улыбчиво светились. Эта небольшая сухонькая женщина в проворности могла потягаться с любой девушкой.

— Пажалста, пажалста, — приглашала она, — русски мало понимай. Извиняй.

— Нуца, — сказал я, — ваш муж говорит чисто, а вы?..

— Ай, ай, ай, — по-девичьи краснея, вскрикнула Нуца, — мой многа была город, а я не был город.

Леварса церемонно ввел меня в свой дом, усадил за стол. Его супруга на скорую руку накрыла на стол. Традиционная чача была водружена посреди тарелок. Сыр и чурек да свежие овощи — недурная, должен заметить, закуска.

Сказать откровенно, встряска была основательной — мы выпили по десятку рюмок абхазского самогона. Слава богу, рюмки были старинные — не более полсотни граммов емкостью. А иначе бы ног оттуда не унести.

Это были настоящие люди земли, кондовые крестьяне, ушедшие корнями, словно дуб, глубоко-глубоко в почву. Выковырять их отсюда было бы, по моему разумению, совершенно невозможно. Казалось, у них и у бахчи — одна кровеносная система: оторвешь от земли — умрут от истечения крови и эти люди и зелень.

— Она прямо сумасшедшая, — добродушно говорил Леварса. — Хозяйка моя без бахчи жить не может. А я что? Я везде проживу. Даже в городе.

Нуца тут же его разоблачила:

— Ай, ай, неправда говорил. Он земля, как свой мальчик, любит.

Леварса улыбался в усы. Положа руку на сердце в прямом смысле этого слова, он подтверждал:

— Правда, моя земля как солнце в глазах, как душа вот здесь. — И он хлопал себя ладонью по груди.

— Я вовсе не удивляюсь вашим словам, — заметил я. — Не надо быть агрономом, чтобы определить, что огород у вас образцовый. Мал, да богат. Вот если бы все любили землю, как вы!

Он чокнулся со мной, опрокинул рюмку:

— Вот здесь, на этом месте, я не согласен с вами. Вы, конечно, работаете в столице, все видите и понимаете. Мы здесь — люди маленькие и темные. И все-таки, я извиняюсь, у нас есть мнение. Если можно, я выскажу его вам, как младшему брату, — я же старше вас. А скажу вот что: нет в Скурче человека, который землю не любит. Правда, есть лентяи. Но их мы считать не будем, мы все очень разучились любить землю.