Уильям Глэдстоун - Двенадцать

— Вот что я тебе скажу, — рассудил Джордж, прихлебывая из стаканчика. — Организуешь кого-нибудь, кто бы нас там встретил, выстроишь график, а там, даст бог, все сложится. У тебя здесь, в Перу, даже еще пара свободных дней образуется. Можешь слетать в Трухильо, осмотреть тамошние пирамиды. Глядишь, что-то можно будет дополнительно отснять или взять у кого-нибудь интервью.

Июнь 1973 года

Из аэропорта Трухильо до отеля Макс добрался на такси. Крупнейший город северного Перу все еще не оправился от землетрясения, в нем функционировала лишь одна более-менее приличная гостиница.

За стойкой регистрации Макс не без умысла раскрыл цель своего визита служащему по имени Хозе и поинтересовался, далеко ли отсюда до древней пирамиды и руин. Хозе оказался на редкость услужлив, и уже вскоре Макса ждало такси для поездки к пирамиде Хуака да ла Луна, Храму Луны.

На подходе к этому массивному загадочному сооружению, до которого от города оказалось всего две с небольшим мили, к Максу поочередно и тоже с загадочным видом успели подойти несколько, скажем так, археологов-любителей с предложением купить у них древние реликвии и скульптуры. Сама же пирамида, знаменитая своими прихотливыми фресками, не являла никаких тайн, которые могли бы вписаться в канву фильма в духе фон Деникена.

По возвращении в вестибюле гостиницы его буквально атаковал энергичный темноволосый юноша, назвавшийся корреспондентом местного телевидения. Звали его Эдуардо.

— К нам в Трухильо, вы не поверите, никогда еще не приезжали киношники из Штатов! — с ходу затараторил он. — Ну разве что репортаж снять о землетрясении. Так вот, мы бы очень хотели взять у вас интервью.

Макс откровенно признался: будут ли в Трухильо съемки — это еще большой вопрос. Но юный репортер его слова, можно сказать, проигнорировал и заявил, что сейчас прибудет со своей бригадой.

Так, засветка обеспечена. Что дальше?

Не прошло и пары минут, как Эдуардо снова был тут как тут, на этот раз в сопровождении оператора Рональдо и еще одной девушки, такой красавицы, что у Макса дух занялся.

Звали ее Мария — стройная кареглазая брюнетка лет двадцати с непринужденной, легкой улыбкой и взглядом таким пронзительным, что становилось чуть-чуть не по себе.

Одета она была без претензий, в серебристую блузку и слаксы. В этом репортаже Мария была вроде как ассистенткой. По словам Эдуардо, она делала всего понемногу. Макс улыбнулся девушке, а она ему — и между ними словно мелькнула искра.

Интервью отсняли быстро, бригада дружно собралась и ушла. Однако вскоре Мария вернулась и попросила Макса еще раз — теперь на бумаге — зафиксировать свое имя, название продакшн-компании и кое-какие детали, прозвучавшие в интервью.

Получив нужную информацию, она собралась было уходить, но внезапно обернулась и окинула Макса взглядом.

— Вы здесь… один? — спросила она, и сердце у Макса гулко стукнуло. — Вам нужна компания, чтоб не скучать за ужином? Я знаю, в какие рестораны более-менее стоит сходить.

Макс быстро спохватился и на все вопросы ответил сугубо положительно. Они скоренько поймали такси и поехали в ресторанчик, рекомендованный его спутницей. Здесь им подали antechuchos, то есть шашлычки из телячьего сердца в специях, а затем еще и жареную морскую свинку с экзотическими овощами, неизвестными, но очень приятными на вкус.

За ужином Макс не мог отвести взгляд от глаз Марии — бездонно-темных, влекущих. О чем бы он ни говорил, они то и дело сбивали его с мысли.

Мария, в свою очередь, тоже была заинтригована. Девушка призналась, что он вообще первый встретившийся ей американец.

— Любопытно, а остальные гринго такие же интересные, как ты? — шутила она.

Или так:

— Неужто все они изъясняются на таком чистом кастильском? У меня ощущение, будто я разговариваю с королем Испании. Испанский у тебя настолько богаче моего, что мне даже как-то неловко, — и она смеялась.

Совершенно очарованный Макс, мрачнея от серьезности, растерянно лепетал в ответ:

— Я… мне повезло, знаешь ли, проехаться по Европе, по обеим Америкам, еще смолоду. И ничего во мне такого уж интересного. А вот ваш мир, он так меня завораживает, влечет… Совсем как тебя мой, только еще больше. Как ты красиво говоришь. Не голос, а музыка. Мягкая такая, естественная мелодия. Чистый мед!

Чем дальше Макс слушал девушку, тем больше, похоже, терял контроль над рассудком.

В ресторане они просидели до самого закрытия, то есть чуть ли не до полуночи. Вечер обоим показался досадно коротким, и они велели шоферу остановить такси у сквера возле гостиницы, в которой поселился Макс. Там, взявшись за руки, молодые люди долго гуляли среди деревьев, под куполом звездного неба, исподволь чувствуя меж собой крепнущую связь.

У Макса было ощущение, будто они знают друг друга на протяжении уже многих жизненных сроков. Мария рассказывала ему о своей семье, ведущей родословную от исконных инков, говорила о вере в непостижимую людьми духовную силу, в то, что все — абсолютно все — предметы наделены жизнью.

— И у деревьев, и даже у камней есть сознание, — заявила девушка.

Мария призналась в своей тихой вере в то, что когда-нибудь инкские божества возвратятся. Древний народ вновь будет хозяином на своей родной земле. Католические же обряды и уклад она, мол, безропотно принимает, в том числе и то, что секс допустим только в браке.

Сидя с ней бок о бок на скамейке, Макс неожиданно для самого себя безудержно заговорил:

— Я знаю, звучит это безумно, но я… я просто как сумасшедший, по уши в тебя влюблен. Я желаю тебя так, как не желал никогда и ни одну женщину, но при всем этом люблю тебя святой, чистой любовью, какой у меня прежде никогда не было. Понимаю, звучит бредово…

И тут, неожиданно для обоих, их губы слились в долгом и страстном поцелуе. Они неотрывно глядел и друг другу в глаза, и в эти феерические мгновения Макс словно прожил целую жизнь вместе со своей возлюбленной. Взгляд Марии говорил ему, что она испытала то же самое.

Обоим был слышен крик являющегося на свет ребенка. Оба на глазах друг у друга менялись в возрасте, становясь пожилой четой. Перед обоими негласно, без слов, разворачивалась их общая будущность.

Ощущение было непередаваемо ясным, эмоции оказались неописуемыми по глубине и силе. От них замирало дыхание.

— Я тоже и так же тебя люблю, — подала наконец голос Мария. — Я, как и ты, в безумстве. Эту любовь я не могу выразить словами, но ее запечатлел наш поцелуй. Она не зависит от времени и будет жить в моей памяти вне его.

Макс смолк, потрясенный признанием Марии и собственной растерянностью. Ему открылась жизнь с этой женщиной. Он знал ее, она неотступно его влекла. Вместе с тем влюбленный сознавал, что Мария права. Обстоятельства не позволят им придерживаться того жизненного уклада, который исповедовала девушка.