Иван Машуков - Трудный переход

— Дедушка Сметанин! — говорит старику один из случившихся в сельсовете комсомольцев. — Туда уж пошли выгребать! Сам Маркел отказался везти, так ему помогут.

Старик встаёт, горбится и выносит из сельсовета свою неутолённую злобу.

Трухин заметно повеселел. Тёмное лицо его иногда освещается улыбкой, под чёрными усами нет-нет да и блеснут крепкие, здоровые зубы. Трухин подсмеивается над Широковым, который до сих пор не отправил в свою газету ни одной корреспонденции.

— Смотри, выгонят тебя с работы, — говорит он.

В конце педели Трухни сказал Толстоногову:

— Теперь можно и собрание. Оповещай парод, Денис!

Толстоногов все эти дни, пока в Кедровке находился Трухин, чувствовал себя виноватым. Ведь он тоже, поддавшись общему поветрию, из-за этого чёрта Стукалова спрятал хлеб и не знает сейчас, как быть. Денис догадывался, что Трухину об этом известно. Вдруг Трухин возьмёт да и скажет на собрании, что сам председатель сельсовета виноват в укрывательстве хлеба? У Дениса неспокойно на душе, хотя по внешнему виду его это никак не заметно. Светлые пушистые усы расправлены, синие глаза смотрят с хитрецой.

— Живой ногой всех соберём, — говорит он Трухину.

Но от Дениса даже и большой старательности, которую он хотел выказать Трухину, не потребовалось. Мужики валом повалили в старую фанзу одинокого корейца, где обычно бывали собрания. Объяснение этому было простое. За последнюю неделю в Кедровке творилось что-то необыкновенное. Открывались самые глубокие, надёжно скрытые тайники и ямы. При этом хлеб вывозили богатые крестьяне, вывозили скрепя сердце, с зубовным скрежетом. В то же время крестьян со средним достатком вызывали в сельсовет и предлагали сдавать хлеб добровольно. Трухин сам строго следил за этим. По вопросам, которые он задавал, мужики понимали, что ему известно о спрятанном ими хлебе, да они особенно и не таились теперь. Они только удивлялись.

— Да он что, на три сажени в землю видит, что ли?

Находились и такие мужики, что жалели об отъезде Стукалова.

— Эх, вот был уполномоченный! — говорили они. — По деревне с револьвером бегает, кричит, грозит, паря, как земский начальник! Страху, верно, нагонит, а отвернулся — делай что хочешь!

Трухин чувствовал, что они следят за каждым его шагом. Он принял некоторые меры предосторожности, совсем не лишней, когда борьба доходит до такой остроты…

В фанзе было битком набито народу, когда Степан Игнатьевич пришёл вместе с Широковым. Сергей теперь всюду был с Трухиным. Они прошли к столу, за которым уже стоял Толстоногое. Сразу, как только Трухин уселся, Денис возгласил:

— Граждане! Собрание Кедровского общества считаю открытым. Сейчас товарищ уполномоченный из района, — Денис оглянулся на Трухина, — сделает нам доклад.

Трухин встал и потребовал избрать президиум. Избирали долго. Наконец за столом вместе с Денисом Толстоноговым и Трухиным оказалось ещё пять человек и среди них Илья Максимович Деревцов.

— Товарищи! — сказал Трухин, когда Толстоногое предоставил ему слово. — Три раза у вас собрание срывалось. Крикуны мешали. Это как раз те, у которых больше всех было спрятано хлеба. Разрешите зачитать списочек… Дубков… Карайкоза… Пак Ен Хи… Сметанин… Ли Лаврентий… Деревцов Кондрат…

Трухин читал медленно, отчётливо называя фамилии. В фанзе стояла такая тишина, что слышно было только дыхание сгрудившихся людей да лёгкое потрескивание керосиновой лампы на столе. Затем собрание заволновалось. Кто-то крикнул:

— Их сегодня ни одного нету, кого зачитывают!

— Как же нету? Вон Карайкоза сидит! — раздались другие голоса.

— Гражданин Карайкоза, — сказал Трухин, — если захотите высказаться, дадим слово.

У порога поднялся лохматый мужик мрачного вида.

— А нам без интересу, — махнул он рукой, — мы до дому пойдём.

— Не станем удерживать? — обратился Трухин к собранию.

Раздался одобрительный смех. Кто-то громко хлопнул дверью.

— Ишь ты, в отступ пошли!

— А что ж им осталось делать, — усмехнулся Трухин, — кулацкая карта бита! Не удалось хлеб сгноить. За их счёт и государству что надо сдано, и середняку облегчение. Подумать только, какую провокацию затеяли: при хлебе оставить страну без хлеба! Посадить на голодный кусок рабочего! Чтоб он ни ситцу не мог наткать, ни плугов наковать для крестьянства. Чтобы вместо смычки у нас размычка произошла. Не выйдет! Мы их политику раскусили. И к тому, что у них силой взяли, своего хлебушка трудового добавим от всего сердца. Чтобы рабочий шёл на завод сытым, красноармеец на свой пост кормленным, чтоб родная наша советская власть крепка была!

— Да это оно понятно, — поднялся у стены крестьянин в нагольном полушубке, — по-хозяйски надо соображаться. Да ведь жалко хлеб-то тревожить. Он ведь теперь, значит, положен до весны. И чего ж его зря шевелить? Пущай лежит там, где есть. Мы государству из нового сдадим.

— Нет, этак не пойдёт, — сказал Трухин. — Не по-хозяйски вы, наспех прятали. Пропадёт хлеб зря. Не то что на семена — скотине не сгодится. Вот, например, Илья Максимович Деревцов. Он одну яму открыл — и во-время: подтекала. А другую открывать постеснялся. А там как раз у него пятьдесят пудов, те самые излишки, которые надо государству продать. Так зачем же на себя риск за плохое хранение брать? Пусть уж государство хранит, у него для того элеваторы. Наши же, народные закрома.

Трухин повернулся к Деревцову:

— Тебя, Илья Максимыч, за бесхозяйственность не то что куры засмеют — люди в сельсовет не выберут! Хоть ты и бывший партизан, человек народу преданный.

Сначала, когда Трухин заговорил о Деревцове, все насторожились, потом на лицах стали появляться улыбки, а под конец раздался взрыв хохота.

За каждым словом, произнесённым Трухиным без тени насмешки, крестьяне видели такой скрытый смысл, что все невольно развеселились. А сам Деревцов покраснел, как морковь, и так крякнул, что сидевший рядом с ним Денис Толстоногов подскочил. Ему показалось, что это он сам крякнул и выдал свои волнения. Ведь вот сейчас Трухин стеганёт и его за то же самое.

Но в это время с места вскочил комсомолец-кореец и стал торопливо рассказывать, у кого из корейских богатеев ещё не вскрыт спрятанный в ямах хлеб.

— Мы отчего прятать-то стали? — заговорил после корейца русский крестьянин. — Покуда хлеб в амбаре лежит, все вроде бы на виду. Заскочил кто — вот он, пожалуйста! Тот же уполномоченный, который до вас был. С леворвер-том. Заскочит: „Ага, хлеб! Выгребай! Вези!“ А не разберётся, — может, он у меня для Семёнов..

— Ясно, понятно! — кричали этому мужику.

— Вы чего кричите „понятно“! — шлёпнув себя по лысине, вскочил где-то в середине набившихся в фанзу людей Иван Спиридонович. — Кто кричит, а кто и молчит. Вон поглядите на Дениску, на нашего любезного председателя, спросите его, почему он молчит… Ты почему не говоришь народу, как пшеничку-то спрятал?! Эй, Дениска! — Иван Спиридонович не находил слов для теснившихся в его груди чувств. — Председатель! А в сельсовете кто у нас? — вскричал он. — Кто у нас в сельсовете? Говорили про уполномоченного. Да при чём тут уполномоченный, когда у нас в совете неизвестно какой народ. Вношу фактическое предложение: переизбрать! Дениску, может, и оставить, а остальных по шапке! Я кончил!