Аркадий Крупняков - Москва-матушка

У Кирилловны свои думы. Она, как бы между прочим, говорит:

— Вчерась весь вечер фряги спать не давали. Бренчали под окнами да канцоны эти пели. Тьфу!

— Не говори, Кирилловна. У фрягов есть хорошие песни,— за­метил Никита.

— Так ведь надоели, батюшка. Я вот гонять ужо буду.

— Гонять не след. Неприлично это,— сказал Никита.— Пусть поют,— и, улыбнувшись, спросил:—А много певцов-то, Кирил­ловна?

— Много, батюшка, да что от них толку. Иноверцы все. А Оленьке ведь жениха надобно,—и, вздохнув, добавила:—А жени- хов-то мало. Пожалуй, и нет совсем. Дочке двадцатый год идет — мыслимо ли дело в девках сидеть.

— Ну, уж вы, мамонька,— покраснев, сказала Ольга,— выйду еще, успею.

— Я, голубонька, пятнадцати лет за Афанасьевича-то вышла.

И канцоны о,н у меня под окном не распевал. Приехал в Сурожек за товарами—приглянулась я ему, да сразу и за свадебку...

— Подожди, Кирилловна,— прервал ее Никита,— вот поедем | еще с товарами на Русь — кому-нибудь и наша Оля приглянется.

— Дай-то бог,— со вздохом сказала мать и перекрестилась трижды. 'I

* * *

Высекая искры подковами, по каменистой улице мчался всад­ник. У подворья Никиты Чурплова он остановил коня и, спешив­шись, забежал во двор.

— Ты откуда? — спросил Никита, увидев Федьку.

— Поклон тебе привез, Никитушка! — Федька прислонился к балясине, чтобы не упасть (не легка была скорая дорога).— От Ивана Булаева поклон.

Никита спешно подошел к Федьке, взял его под руку, подвел и усадил на лавку.

— Где видел его? — ахнула Кирилловна.

— В караване невольничьем. Слезно просил передать тебе, чтоб выручил. Лучше, говорит, холопом у Никиты буду, чем за мо­рем спину.

И Федька рассказал купцу о своей встрече с Ивашкой. Ники­та задумался.

— Что молчать-то,— затормошила мужа Кирилловна.— Утром надо выезжать, не то продать человека могут. Денег не жалей, ведь родная кровь наша.

— Не в деньгах дело,—промолвил Никита.— Нездоров я, да и стар, чтобы верхом скакать сломя голову.

— Сынов пошли.

— Аль не знаешь — оба сейчас в Кафе.

Воцарилось молчание. И вдруг Ольга сказала:

— Позвольте мне, тятенька!

— Нишкни, глупая! — прикрикнула на нее Кирилловна.—Раз­ве пристало девке в такую опасную дорогу пускаться!

— А ты поедешь? — спросил Никита Федьку.

— Да кто же без меня найти его сможет? — ответил тот.— Мне коня только надо сменить.

— Собирайся, доченька,— решительно сказал Никита,— Четве­ро слуг, Федор да ты... С утра поезжайте с богом.

Под громкие причитанья Кирилловны Ольга пошла собираться в дорогу.

Утром Козонок еще раз спросил Никиту:

— Не передумал, Никита Афанасьевич, может, я один справ­люсь? Не дай бог случится што... Девка все-таки она...

— Нет, не передумал. Пусть съездит, на жизнь посмотрит. На то божья воля. Она не просто девка, она сурожского купца дочь.

Большой смысл вложил в эти слова Никита Чурилов. Гость-сурожанин жизнью самой сделан смелым, решительным, предприим­чивым. Вся жизнь сурожца — риск: идет ли он торговым карава­ном от синих русских озер, везет ли от моря обратным путем вос­точные товары — всегда рискует.

Сурожанин живет, как говорят, «меж трех концов копейных»— с одной стороны татары, с другой генуэзцы, а с третьей — Русь-матушка. Изворотливым надо быть сурожанину, оружием владеть искусно. Языки надо знать — уметь разить не только саблей, но и словом.

Посылая Ольгу в далекий путь, Никита сказал:

— Будь смелой, но не горячись. Едешь одна — на мои советы не надейся. Думай сама, советуйся с Федором да холопами. Ежели что не так выйдет, на Хаджиме помогут, дай им знать.

— Я, батюшка, сделаю все как следует.— И Ольга легко вско­чила на коня.

Теодоро ди Гуаско подъезжал к Арталану. Горная тропа кон­чалась, еще один спуск, и всадники выедут на дорогу, идущую из Солдайи.

Кони шли тихо, сбивая копытами пыль с придорожных трав. За Теодоро и Памфило следовали пешие слуги, вооруженные ко­пьями и мечами. У некоторых на плечах лежали тяжелые арбалеты.

Теодоро молчал, углубившись в свои мысли. Странное твори­лось в душе молодого генуэзца. Год назад на весеннем гулянии над морем встретил он девушку. Она играла на виоле и пела песню итальянских крестьян «Вода бежит к оврагу». Теодоро сразу оце­нил ее смелость — редкая девушка решится петь для всех на гуля­нии. Косы, лежавшие венцом на голове, делали ее похожей на ко­ролеву. Она была в свободном красном шелковом сарафане; широ­кие рукава стянуты в запястье. Теодоро заметил, как из рукава вылетел розовый платок и упал на траву. Он быстро поднял его и с учтивым поклоном подал красавице, когда она кончила петь. Де­вушка улыбнулась, и эту улыбку по сей день не может забыть Тео­доро. Потом он долго не видел девушку, а то, что узнал о ней, не принесло ему радости: она была другой веры.

Теодоро воспитывала мать — ревностная католичка, а после смерти матери у него был духовный отец Рафаэле, который превы­ше всего чтил законы святой веры. Узнав об увлечении Теодоро, он сказал: «Помни, если ты еще раз встретишься с этой девушкой, ты совершишь богопротивное и кощунственное дело. Святая цер­ковь и господь бог не простят тебе этого».

С тех пор не знает покоя сердце Теодоро. После беседы с отцом Рафаэле он дал себе клятву не думать об Ольге, но стоит увидеть ее, как все забывается.

Вот и сейчас, в пути, Теодоро думает об Ольге, о своей любви к ней. К чему она приведет?

— О чем задумался, мой господин? — тихо спросил вдруг еду­щий рядом Памфило.

— Ты, Памфило, был когда-то монахом. Скажи мне, что быва­ет с человеком, если он совершит великий грех?

— Ровным счетом ничего, мой господин. Слава богу, у нас есть святые отцы, которые могут отпустить любой грех. Надо только иметь деньги. Ну, конечно, чем больше грех, тем больше надо уп­латить.

— А скажи, Памфило, любить женщину другой веры, по-тво­ему, большой грех?

— Очень большой, мой господин.

— Ну вот если бы ты совершил этот грех, мог бы отмолить его?

— Нет, мой господин.

— Это почему же?

— У меня на такой великий грех нет денег.

— Ну, а если бы я впал в этот грех? Сколько надо на его отпущение?

— Десять сонмов, мой господин, и вы получите «аЬэДуо 1е»'.

— Ну, а потом?

— Бел« у вас есть еще десять сонмов лишних, можно еще раз согрешить.

Они оба рассмеялись. Теодоро несколько успокоил этот разго­вор, и мрачные мысли его рассеялись.

На развилке дорог юноша и его спутники остановились на от­дых. Пока слуги поили в речке коней, Теодоро и Памфило, лежа в тени, продолжали беседу о грехах. Бывший монах, Памфило дог­маты веры знал в совершенстве. Теперь он служил у ди Гуаско на должности, которая не имела определенного названия. Он, когда требовалось, писал деловые бумаги, ухаживал за старым ди Гуас­ко, а если надо было — лечил его. Учил Теодоро и Деметрио гра­моте, а когда ди Гуаско промышлял перепродажей рабов, был под­ставным лицом, выдавая себя за купца.