Ярослав Докучаев - Меландия

– Ага.

Поправив лацканы черного пиджака, Тайлер шагает к креслу у окна. В солнечном саду белеют большие зонты, под которыми прячутся столики с вазами, полными цветов. Тайлер закидывает босые ноги в отглаженных брюках на журнальный столик.

– Как шафер предлагаю бухнуть, – камера движется к белому бару, и татуированная кисть наливает виски в два стакана. – Мел-то будет?

– Не, – Тайлер берет стакан. – Сиги есть?

– А то, – рука протягивает ему сигареты. – Блин, обломно.

– Чувак, ей хуево пришлось с этим судом, – закуривает Тайлер. – Дай передохнуть-то.

– Ну два года прошло, – видно стопы Тайлера с татуировками маленьких бабочек. – Думал, вдруг приедет.

– Ага, – кивает Тайлер. – Бля, зацени, – он встает и шагает к комоду, на котором стоят две небольшие коричневые колонки. – Я к ней ездил недавно, она в Индии сейчас. Говорит, пока там зависнет, – Тайлер ухмыляется. – Кстати, просила передать, что ты, Джонни, хуйло страшное и с каждым годом все дерьмовее выглядишь.

– Что есть то есть, – смеется Джонни. Достав пухлый айфон, Тайлер втыкает провод от колонки в разъем. – Почти свели, – и тыкает пальцем в экран. – Бля, говно какое.

– А ты про стриминг музыки слыхал? – не поднимая лица, Тайлер мотает головой. – Это, короче, когда любое музло сразу в телефоне можно слушать, прикинь. Вообще все.

– Это как?

– Ну пока никак, – смеется Джонни. – Лет через пять появится, – он подходит к Тайлеру и заглядывает в экран. – Да вот, блядь. Дурень.

За окном мужчины в белых пиджаках несут к столам вазы с цветами. Поодаль на широком газоне возвышается округлая арка из бутонов белых роз, а перед ней стоят белые стулья. Светлую комнату взрывают быстрые ударные, к которым присоединяются тяжелые гитары и гремят так, что подрагивает стакан на комоде. Звучит оглушительная барабанная дробь, и вступает хриплый, но мелодичный голос Тайлера.

– Ебать! – Джонни раскрыл рот. – Это новая?

– Да, блядь! – Тайлер показывает козу, высунув язык. – Black Bone, сучка!

– Фанам Melanin не зайдет! – орет Джонни.

– Да и похуй! – смеется Тайлер, а дверь приоткрывается, и в нее заглядывает кудрявая блондинка в зеленом вечернем платье и с бриллиантовой диадемой в волосах. Тайлер делает тише, и она, бросив взгляд на его босые ноги, улыбается.

– Вам мальчишника мало было?

– Да я только прилетел, блин, – разводит руками Джонни. – Дай с корешем зависнуть, пока он на свободе-то.

– На свободе, – повторяет блондинка, подняв бровь. – Короче, Алисия требует тишины. Тай, если ты не помнишь, у нее завтра съемки…

– Ладно, мы тихо, – смущенно улыбается Тайлер и выключает музыку, а блондинка смотрит на его стакан.

– Набухаешься же опять, – и кивает на Джонни. – А ты в шляпе, что ли, будешь?

– Ты с каких пор зануда такая? – качает головой Джонни. – Помнишь, как мы так укурились, что тачку разбили и уснули в ней? Вот тогда…

– С тех самых, – блондинка кивает на Тайлера, – как моя лучшая подруга сказала, что ждет ребенка от этого долбоеба.

Покраснев, Тайлер опустил глаза, а Джонни восторженно открыл рот.

– Бро, серьезно? – Тайлер кивает. – Охуеть! – Джонни налетает на него и треплет по голове. – Вот это я понимаю, новости, блядь.

На коленку падает теплая капля. Пора домой. От сада Эрмитаж тут недалеко. Бросаю стакан из-под чая в урну и бреду по дорожке. Ближайшая съемка только через неделю. Актер, заслуженный артист, алкаш. Много хороших старых фильмов, а новые так себе. Ну есть время подготовиться нормально. И посуду разберу наконец. В общем, есть и хорошая сторона. Насте, наверное, вообще про это не буду говорить, расстроится еще. И Ане скажу, чтобы молчала. Интересно, что она там делает?

На ходу позвонила Саше и поделилась своими успехами. Сказал, что хоть и обидно, но это издержки профессии такие. И пообещал в утешение вкусный ужин приготовить. Ужин – это классно, конечно, только вот не видать нам пять миллионов подписчиков в этом году. Да и миллиона, кажется, тоже. Настя написала, что сама поедет в Питер и попробует договориться на другую дату. И вообще, говорит, надо снять документалку про русский рэп в Питере, потому что место исторического значения. И сценарий сама напишет и все спланирует, а мне только рассказать все это нужно будет. Почему бы и нет.

В одну сторону Каретного ряда вытянулась пробка. Истошно сигналя, такси разворачивается через разделительную полосу и гонит в узкий переулок. В другую пролетает два десятка велосипедистов в шлемах и ярких обтягивающих шортах. У одного из колонок на раме орет музыка. Они катят к Садовому кольцу, где над невысокими старыми домами навис огромный золотой куб. Прошлым летом тут гуляла, и его не было вроде. Куб высоченный, и чем ближе подхожу, тем выше кажется. В ровной поверхности без окон и вывесок отражаются пасмурное небо и пролетающие птицы. Разрисованная граффити и заклеенная объявлениями, золотая стена просто вырастает из тротуара. В ее центре чернеет высокая двустворчатая дверь без таблички. Помню, тут были симпатичные здания с лепниной и маленькими балкончиками. По стене все чаще стучат капли, поэтому быстро фотографирую ее и, свернув на шумное Садовое, бегу к дому.

Притащила на кухню коробку с посудой, помыла и расставила по шкафам тарелки, сковородки и кастрюли. Зеленая чашка с толстым енотом блестит на белом столе. Саша доволен будет. Привез ее из Австралии, что ли, сто лет назад. Она уже была, когда мы с ним познакомились. На дне рождения Киры, когда я только на телик пришла, а Кира над первым клипом работала. Саша там себя вел как крутой и бесстрашный журналист, который все повидал и ничего не боится. Но понравился мне, потому что шутил смешно и в конце вечеринки вызвался помочь прибрать. Ну и высокий еще. А потом Кира сказала, что этот бесстрашный уже месяц стесняется меня на свидание пригласить. Пришлось самой ему написать, а он сделал вид, что не помнит, кто я такая, но тут же позвал в кино.

К синей стене в гостиной прислонилась репродукция Айвазовского. Маленький кораблик борется с огромными волнами. Купила ее, чтобы пятно на обоях спрятать. Нужно придумать, чем ее заменить и заказать, чтобы нарисовали. Картины у Мелани мне не особенно понравились, лучше пейзаж какой-нибудь. Рядом с репродукцией еще не разобранная коробка. Саша любит мучения растягивать, видимо. Притащила ее к дивану и открыла. Поверх книг и журналов лежит старый фотоальбом в картонной обложке. Зачем-то взяла его с собой, когда ездила домой, чтобы квартиру продать. На первой фотке я в школьной форме и с букетом цветов. Над белым гольфом краснеет разбитая коленка. Опустившись на корточки рядом, папа обнимает меня за плечо. Красивый был. Черные волосы свисают на высокий лоб, а зеленые глаза будто смеются маленькими искорками. Мама с другой стороны держит мой портфель. У нас с ней одинаковые родинки на щеке. На маме светлый сарафан и папина джинсовая куртка. Переворачиваю страницу. На клетчатую клеенку положил большой локоть Валерий Сергеевич, а я в коротком желтом платье сижу на его колене и восторженно смотрю на кокосовый шарик в его пальцах. Лысина блестит в свете лампочки, а большое пузо раздувается мне в спину. Мама фотографировала. Саша все предлагает вместе навестить ее. Говорит, неправильно в родной город ездить раз в пять лет и то по необходимости. Может, и съездим. У нее там кухня такая маленькая с желтыми обоями и синим полотенцем на гвозде. Однажды там за столом сложение с вычитанием учила, и тут свет в квартире пропал. Я поискала, где он включается и не нашла ничего, а темнеет уже вовсю. Хожу по квартире, которая медленно в тусклый мрак погружается. Цвета будто пропадают и превращаются в один бледно-синий. И часы только тикают. Вот и шесть уже, и семь. Холодильник перестал дребезжать старыми железками и стало совсем тихо. Подумала, а вдруг в морозилке что-то растает и испортится? Достала рыбину без головы замороженную и вспомнила, как у девочки из детского сада мама зимой на балкон клала еду, чтобы не растаяла. В пакет ее положила и полезла на подоконник, а за окном двор этот трехэтажный, и фонари не горят. Открыла форточку и высунула руку с пакетом на мороз. Стала форточку закрывать, чтобы край пакета ею придавить, а он возьми и выскользни. Улетела рыба в общем. Во дворе вообще никого и окна черные такие, что страшно идти рыбу искать. Нашла в столе свечку и зажгла от спички. Тень от кастрюли дрожит на желтой стене и видно, что часы уже девять натикали, а мамы все нет. Она обычно в шесть с работы приходит. Вдруг случилось что-нибудь с ней? Может, во дворе этом темном или на лестнице. Или вдруг вообще света нет больше, а она не знает, как домой добраться. И хочет ко мне скорее и мерзнет там на непонятных пустых улицах. В морозном небе блестят звезды. Тень от кастрюли еще скачет туда-сюда и пропадает. Потому что свечка догорела, а другой нет и мамы нет. Пошла в прихожую, там вообще ничего не видно. Нащупала замок и на черную холодную лестницу выглянула. Ступеньки тремя блеклыми полосками виднеются под окном в пролете выше и пропадают в темноте у моих ног. Внизу вдруг заскрипело, а я дверь скорее закрыла и заперла. В комнате села на тахту. Тут светлее, потому что Луна светит. Что-то еле заметно движется и мигает красным между звезд. Ковер превратился в темноте пятно, которое густеет ближе к стене и клубится чернотой под большим двустворчатым шкафом. Прижалась к холодным обоям с цветочками спиной и смотрю в окошко, а Луна светит мне немного и прячется за рваным облаком. Спать надо ложиться. Сейчас облако уйдет и пойду умоюсь, наверное. А облако не уходит и совсем темно, будто шкаф вырос, загородил окно и небо, и я уже под ним сижу. И куда ни пойди, никогда из-под него не выберешься, и никого тут нет совсем. И буду только слышать, как наверху дверь скрипит, когда мама его открывает, а она меня не услышит, потому что шкаф очень большой и она тоже, а я такая маленькая, что пока дойду до ковра и увижу тахту и мамины ноги, стану уже совсем старая, и мама меня не узнает и выгонит. Или раздавит даже, ведь я на паука похожа. Вернется, а я под шкафом. А она меня искать будет сначала дома, а потом на улицу пойдет. И весь город черный обойдет и всех спросит, и никто не будет знать, кто я такая. Она тогда решит, что раз папы больше нет и меня нет, незачем ей тут жить и уедет куда-нибудь. А я прирасту к полу и стану липким комочком на линолеуме, к которому пыль приклеится. И другие комочки тогда, может, скажут, что тоже рыбу уронили на мороз, а потом шкаф их съел, а они были мальчиками и девочками с мамами и папами. А теперь никого нет, только шкаф и пыль и линолеум, и никогда светло не бывает, ведь шкаф съел Луну, небо, город и вообще все-все и больше ничего совсем не осталось и никогда не появится назад. В прихожей щелкает замок. Вскакиваю с тахты и больно падаю на коленку.