Андрей Виноградов - Наследник

Глубоко внизу искрится Москва-река с неспешно курсирующими белыми катерами. Отсюда вода обманчиво кажется глубокой и чистой. За рекой Лужники и вся бесконечная красавица Москва.

По левую от Москвы руку за окнами панорама с верхней точки Аю-Даг, Медведь-горы. Поразительно, но я не припомню случая чьего-либо вслух высказанного недоумения: как такое возможно? Вероятно, такая естественная эмоция захлебывалась в растерянности, порождаемой видом справа. Там Нева, впитавшая серый цвет неба. Ажурный, слово собранный из женских заколок-расчесок Троицкий мост. Дворцовая набережная, щербатая в месте впадения Зимней канавки. Адмиралтейская набережная, а в глубине – громоздкий купол Исаакия. Где-то там невидимая, но неизбежная, как геморрой при сидячей работе, пробка на въезде в Конногвардейский. Чадит, сигналит, треплет нервы. От сидения в пробках эта напасть, геморрой, тоже запросто может приключиться.

Это касается любых пробок, не только автомобильных. Я, к примеру, доподлинно (вот же дворник, зараза, одарил словцом) знаю о том, что д у хи винных пробок подвержены этой напасти. Они заперты внутри примитивных затычек и изнывают от человеконенавистничества. Известный симптом среди геморроидальной публики. Мучают духи пробок неподатливостью сжигаемых изнутри страдальцев. Гнут, негодяи, штопоры, ломают карандаши. Пропускают сквозь себя жало отверток, что никак не решает проблему вскрытия тары, зато мусорит крошкой в ее содержимое. До распухших фаланг сопротивляются непослушным пальцам, которые раньше и не подозревали, что ближайшая их родня – до-ло-то! Короче говоря, из-за духов пробок банальный как детский понос процесс превращается во взлом сейфа с несколькими степенями защиты и негарантированным успехом. Злобные тролли! А если, не дай бог, матери, жены и дети оказываются в миг противостояния на их стороне? Духи пробок дивно падки на любого рода союзничество. Тогда… Простите, но это уже совсем о другом.

В Питере мы обычно на шпиле Петропавловской крепости. Ангел и крест, должно быть, где-то над нами. Запавшее в память сообщение бесспорно знающего и столь же нудного гида о том, что конструкция весит не менее четверти тонны, временами заставляет меня безосновательно волноваться. Все остальные гости, за исключением мамы, сильно переживают и без этого знания.

После экскурсии всезнайка-гид отвел меня под локоть в сторону и сказал:

– Вы очень впечатлительный молодой человек и, что отрадно, интересующийся. Вы бы очень неплохо смотрелись в нашей профессии.

Так и сказал: «Вы бы очень неплохо смотрелись…»

При такой невнятной оценке я бы и от участия в дефиле отказался.

– Спасибо, у меня уже есть, – ответил я столь же нелепо. Представлял себя в образе «брюки превращаются…» В итоге заслужил ободряющую улыбку.

Мое предположение, что нелепость ответов несвойственна самим жителям этого города, но, очевидно, умиляет их, нашло подтверждение. Так пожилые родители умиляются чуши, которую несут их чада в часы познания мира. Они верят, что всегда будут знать этот мир лучше. Несчастные.

Моя мама, сколько я ее знаю, всегда была неравнодушна к Питеру и ко всему питерскому. Бог свидетель, не к тому питерскому, хладнокровному, алчному, что Москва получила надолго в виде обременения. Обременения, по которому еще платить и платить. К другому. К тому, что так и осталось на севере, южнее не рвется, для страны вполне безобидно. Это ее слова.

Однако и тут не все так просто, надо знать мою маму. Например, памятник Ленину близ Финляндского вокзала ей активно не нравится. Гид назвал этот вырост из асфальта скульптурной композицией «Ленин говорит с…».

Поделюсь тайной. Мама трижды практиковала подменять броневик грудами беспорядочно наваленных тел. Затем эту зловещую кучу-малу сменил приплюснутый, изуродованный земной шар. Позже Маркс с Энгельсом не остались обойденными пристальным женским вниманием. В пылу творческой несдержанности она заставила эту двоицу подпирать подошвы ленинских ботинок. Два вождя держали третьего на вытянутых над головами руках. Ленинская обувь в маркс-энгельских ладонях. Небольшая такая пирамидка. Уличные акробаты. Кстати, боюсь соврать, но, по-моему, это было связано с нашим походом в цирк. Впечатлилась матушка.

Более рослый Энгельс заметно страдал, потому что ему приходилось чуть сгибать ноги в коленях, и в таком положении выдерживать пусть незначительный физический ленинский вес было куда сложнее. Маркс на его счет ехидничал:

«Это вам, мой друг, в наказание. Не сомневаюсь: вам известна причина. Искренне надеюсь, что вам сейчас не легко… Искренне ваш…»

Ну и так далее. Он недвусмысленно намекал на запись, однажды оставленную Фридрихом в дневнике дочери Карла – Дженни. Дженни, а может быть и не Дженни вовсе, а кто-то совсем другой выдумал некую анкету. В ней, среди прочих, был вопрос о главном принципе и любимом девизе. Господин Энгельс на этот счет не преминул письменно заметить: «Не иметь такового и относиться ко всему легко. Искренне ваш Фридрих».

Сейчас, стоя под Лениным, он сильно жалел о своей игривости и легкомыслии. Однако же признаваться в этом товарищу было не с руки. Ни с одной, обе были заняты. Поэтому он ворчал, пеняя Карлу на чьи-то украденные кораллы и неутешное горе Клары… Понимал при этом, что из-за кораллов Кларе явно не стоит так убиваться – не бриллианты все же, не изумруды. Все проговаривал вслух.

А Владимир Ильич был весь захвачен ораторским порывом и дружеской пикировки у себя под ногами не замечал. В общем и целом, прелюбопытнейшая вышла у матушки композиция. Но вот беда: стоило только небесным силам плеснуть сверху на балтийские тучи из кувшина со светом, как памятник снова оказывался в своем первозданном, как задумали скульпторы, виде. А россказням приезжего люда, кто прибывал на вокзал ночью, петербуржцы не доверяли. Землякам, впрочем, тоже. Петербуржцы в большинстве своем вообще сторонятся политики и своих же в политику выдвиженцев.

Маму железно-каменное упрямство – это о памятнике – сильно расстраивало и наводило на странные мысли. Передумав их не по разу, она и вынесла малопонятный мне, неглубокому по части философий, вердикт:

– Что-то в нашей стране, Ванечка, не так, если ночью одна чертовщина, а днем – совершенно другая.

Вслед за выводом про чертовщину, или две разные чертовщины, если быть точным, памятник был оставлен в покое. Но вскоре из Мраморного дворца исчез броневик «Остин-Путиловец». При этом все, кому следовало бы удивиться и забить тревогу, не удивились и не забили, а подумали, что сами передали броневик в Артиллерийский музей. Кто знает, была ли это та самая машина, принявшая на себя вес вождя мирового пролетариата? Та, что по железной своей недалекости представления не имела, какая дикая катавасия вслед за этим начнется. Вот присказка есть: пуля, мол, дура. Не она одна дура среди смертоубийственного. Бронетехника вполне ей под стать. А штык – молодец! Все из той же присказки. Никогда не понимал, почему молодечество должно отрицать дурость.