Сергей Трищенко - ЯТ

На нашем пути оказался тщательно огороженный высокой стеной участок дремучего леса. Вывеска над витой чугунной калиткой сообщала: «Аттракцион «Аукцион»«.

– Лес продают? – спросил Том. – Или дары природы? А может, волков пошлотучно? То есть пошло, как сама идея аукциона, по лотам и тучно, то бишь много. Ну и поштучно заодно, чего уж…

– Опять не так, – поморщился Гид. – Это самый древний дремучий лес…

– Дремучий или гремучий? – не понял Том.

– А вы прислушайтесь к нему. Именно к нему.

Мы прислушались к лесу.

– Гремит?

– Не гремит… – пробормотал Том.

– Значит, дремучий, дремит, – пояснил Гид. – То есть дремлет. Много лет. Целый дрем лет.

– А дрем – это сколько? – уточнил я.

Гид пожал плечами.

– В чём же смысл аттраукциона? – спросил я.

– А теперь прислушайтесь к находящемуся в лесу.

Мы прислучшались и различили, как в тёмном-претёмном лесу раздаётся ауканье с разных сторон – словно лучи света.

– Ну? – не понял Том. – Аукают.

– Вот именно! В ауканье и заключается соль аттракциона. Лес дремлет, а люди в нём аукают и совершают моцион. Отсюда и «аукцион».

– А-а-а! – понял Том.

– Тогда уж «а-а-ау», – паоддержал и я, зевая. И спросил:

– А нет ли у вас тихих игр, чтобы поспать, и не разбудили?

– Есть. Любые игры – на любой вкус.

– А лес не разбудят ауканьем? – забеспокоился Том. – А то тогда он станет гремучим, если его рассердить.

– Нет, он дремлет уже не одну тысячу лет.

И Гид повёл нас мимо стены, ограждающей дремучий-предремучий лес, к видневшимся вдали столикам под разноцветными навесами, где сидели совсем маленькие – из-за расстояния – во что-то играющие.

Я беспрерывно зевал – так на меня подействовала дремота дремучего леса – и чуть не прозевал предупреждение Гида, когда мы проходили мимо черневших в стене узких неглубоких ниш, расположенных приблизительно через полметра одна от другой.

– Не вдавайтесь в подробности! – предупредил Гид, обратив на них внимание.

– Не будем, – ответил Том, помотав головой за нас обоих. Мы не стали выяснять, почему нельзя вдаваться, и в какую как нельзя. Не успели, обратив внимание на одну-единственную глубокую нишу в стене, в которой массивно высилась тавтология – большой геральдический щит, разделённый в верху верхней части вдоль на две части, на червлёном кармином левом алом поле которого, слева, золотым шитьём золотились вышитые три золотых льва, а по соседству справа, на голубом соседнем правом – серебрились серебром три льва серебряных. В нижней части, внизу, жёлтым распльвывалась пустыня, где чернели белозубо оскалившие белоснежные зубы три чёрных льва.

– А я думал, что тавтология – это наука о тавоте, смазочном масле, – протянул Том.

– Смотря какая тавтология… – протянул Гид, – бывает и тавотологическая.

– По-твоему, изучающие пульманологию изучают науку о пульмановских вагонах? – протянул и я. Видно, у тавтологии имелся настолько большой энергетический заряд, что возле него совершенно искажалось пространство смысла, и мы скользили по его силовым линиям, описывая невидимые нам самим спирали.

– Почему бы и нет? – снова протянул Том, а я потянул его мимо тавтологии, пока мы совершенно не заплипли в липком тавоте тавтологии, пробормотав, пытаясь сопротивляться тавтологии и смыслу слов:

– По-твоему, стоматология изучает сто русских ругательств?

– Столько, пожалуй, и не наберёшь… – согласился Том.

На первом столике, к которому мы подошли, усиленно играли в ярмарочные шашки: неожиданно то один, то другой играющий громко гаркали друга на друга: «Ша!», на несколько секунд замирали, после чего игра продолжалась. Мои зевота и дремота исчезли, потому что появились под влиянием дремучего леса, а на большом расстоянии его воздействие перестало чувствоваться. А может, их спугнули шашки.

Рядом играли в шахматы, но мы туда не пошли – инверсия известных игр нас не привлекла. Точно также пропустили мы и нарды, и кости, и карты, не говоря о домино.

А вот у столика, за которым шла неизвестная игра, мы задержались, хотя и не поняли, какая идёт игра: стандартная азартная, или же состяжание за первое место? Суть её заключалась в том, что двое по очереди ставили выбранный судьями вопрос ребром, а тот не удерживался на ребре и падал плашмя; а потом взял и покатился по столу, игнорируя попытки играющих перехватить его.

– Сколько бывает рёбер у вопроса? – поинтересовался Том, разглядывая катящийся вопрос. Количество рёбер в движении определялось очень сложно. Не в подсчёте ли их и заключалась суть игры? – И для чего рёбра: для охлаждения, как у радиатора автомобиля?

– Скорее, для нагрева. Он нагревает окружающее до такой температуры, что вокруг все начинают двигаться, чтобы решить этот вопрос, убрать его, – пояснил Гид.

– То есть вопрос сам заставляет себя решать?

– Разумеется, как любая проблема. Именно он и требует решения.

Нашу дискуссию прервал раздражённый выкрик дамы по соседству. Начала истории её истерии мы не видели и не слышали, поэтому и выводов сделать не смогли. А услышали вот что:

– Мне своих забот хватает! – сварливо произнесла она, спихивая чужие на пол. Они раскатились стальными шариками. Их раскат немного напоминал раскаты отдальённого грома – в началье дождя.

Принёсший принялся молча собирать заботы. Том попробовал кинуться на помощь, но Гид мягко удержал его:

– Зачем вам чужие заботы?

– Чужую беду руками разведу! – отмахнулся Том, но Гида послушал и заботы собирать не стал, а, для разрядки, спросил стоящего рядом:

– Как вы думаете, следует принимать на себя чужие заботы?

– Это вне моей компетенции, – гордо заявил тот, потряхивая из стороны в сторону большой решётчатой корзиной, висящей у него за спиной – совсем как у уэллсовских марсианских треножников. В корзине лежали две узкие белые тряпки, два куска белой ленты – и больше ничего.

– А внутри что?

– Мои обязанности.

– Обязанности или обвязанности? – учтонил Том. Очень учтиво утончил, то есть уточнил.

– Это одно и то же. Для меня, во всяком случае.

– А вы их продаёте или собираете?

– Я их ношу!

– И всё? – удивился Том.

– А что ещё с ними делать? – в свою очередь удивился человек с корзиной.

– Но их же надо выполнять!

– Это устаревшее мнение.

– Сколько можно дискутировать, Том? – я решил прервать ход беседы, тем более что понял, что она может завести если не в никуда, то уж в куда-нибудь похуже. Но Тома заел зуд спора:

– Что такое дискуссия вообще?

– Слово дискуссия означает двойной искус, – с достониством ответил я, перебирая слово словно чётки или монисто, – от слов: «ди» – два и «искус».

– А, по-моему, оно обозначает всего-навсего диск с усом, – возразил Том.