Питер Акройд - Венеция. Прекрасный город

Разумеется, разрушая личную привязанность людей друг к другу, городское руководство процветало. При этом обычай разоблачения можно рассматривать как некое противоречивое или искаженное выражение гражданской свободы и гражданской принадлежности. Воплощением его служили bocca di leone (львиная пасть), которые можно было обнаружить в самых разных частях города. Пасть на отвратительной гротескной морде была почтовым ящиком для доносов на любого венецианца. Обвинитель должен был подписать донос, присовокупив подписи двух свидетелей, ручавшихся за его (или ее) доброе имя; сведения могли относиться к чему угодно – от расточительности до распущенности нравов. Анонимные обвинения должны были сжигать, но если они были связаны с безопасностью государства, их могли принимать к сведению. Львиные пасти были, разумеется, еще одним венецианским изобретением. Это была пасть города, вместительное отверстие для слухов и сплетен, свидетельствующее о том, что здесь царит атмосфера надзора, даже в самых укромных уголках. Имелись пасти, предназначенные для обличения тех, кто мошенничал с налогами или подделывал продукты. Жена могла донести на мужа, сын на отца. Эта же практика распространялась на венецианские владения. В некоторых венецианских загородных домах на материке существовала bocca delle denoncie segrete (пасть для секретных доносов), куда осведомители могли положить донос на кого-либо из работающих в поместье.

Сплетни и скандалы способствовали разжиганию страстей в Венеции. Город представлял собой сеть маленьких кварталов, каждый из которых напоминал деревеньку, но так как эти «деревеньки» располагались на острове, атмосфера слухов сгущалась. Фраза «Вся Венеция узнает» была расхожей. Казанова жаловался, что стал «предметом пересудов в городе». Слухи распространялись необычайно быстро, настолько быстро, что уличные мальчишки знали имя следующего дожа, прежде чем оно было официально объявлено. Здесь все знали, «о чем говорят в городе». Невестка одной из венецианских возлюбленных Байрона, по словам поэта, «рассказала об этом половине Венеции, а слуги… другой половине». Слухи разносились тысячью языков, и, как сказал некий венецианский аристократ, «каждый говорит, что хочет, кому-то ночью приснится сон, и утром он всем его рассказывает». Слухи были испражнениями Венеции. Если хорошо удобрить ими почву, может вырасти что угодно. Уильям Дин Хауэллс в «Жизни в Венеции» (1866) замечает: «Вообразите убожество сплетни у камина, добавленное к злобной ловкости, уму и проницательности одаренного повесы, и вы получите некоторое представление о венецианском скандале». Венецианские сплетни касались любой мелочи. Такие разговоры иногда называли ciaccole (пересудами), и само слово, кажется, подчеркивало ничтожность предмета обсуждения.

Жертвы, разумеется, бывали очень оскорблены. Множество народных венецианских песен повествует о бедах, причиненных злостными слухами и «лживыми языками». Некоторые из жертв склонялись к тому, чтобы просить Божественного заступничества. К примеру, некий венецианец, чтобы избежать «злобных толков», собирался пожертвовать картину «Мадонна в экстазе», если его жена родит в положенное время. Когда государственный секретарь Пьетро Антонио Гратароль понял, что осмеян в одной из пьес Карло Гоцци, то попытался запретить ее или подвергнуть цензуре, но безуспешно. Тогда он бежал в Падую без разрешения венецианских властей и был в конце концов заочно приговорен к смерти. Но и самое страшное наказание не перевешивало страха перед сплетнями и насмешками. Гратароль не мог вынести злорадных пересудов.

Сплетни принимались как свидетельство в суде. Они не оглашались в зале заседаний и, как правило, считались прерогативой женщин и слуг. Но продавцов фруктов, уличных торговцев и гондольеров тоже вызывали в суд, они давали показания на основании того, что видели или слышали. Свидетельства показывают, что «весь двор был там» или что «если один это сказал, то и все говорят». Самые интимные тайны брака были известны всей общине, которая не отказывалась встать на сторону того или другого из супругов в любом супружеском конфликте. Для соседей в подобных ситуациях было совершенно естественным войти в дом или толпиться в дверях. Венецианская идея «общего блага» обретала здесь наглядность.

Комедии Карло Гольдони дают прекрасное изображение необычной социальной жизни. Люди приходят в дом, оттуда переходят в другой. Двери и окна постоянно открыты. Таверны и лавочки находятся рядом, поэтому разговор, начавшийся в гостиной, без помехи может быть продолжен в гостинице. campo или campiello (уменьшительное от campo ) представляют собой одно большое домашнее пространство. Забавно, что в Венеции общественные дела сохранялись в строжайшей тайне, в то время как частные дела практически сразу становились известны публике. В этом смысле сплетни могли в какой-то мере служить компенсацией.

Соседи и домочадцы приходили в суд, чтобы свидетельствовать под присягой. Считалось, что их свидетельства станут общественным достоянием. Поэтому люди следили друг за другом днем и ночью. Они изучали друг друга. Это облегчалось тем, что все знали друг друга в лицо. В опере, как правило, все бинокли были направлены в зрительный зал, а не на сцену. Хотя в каком-то смысле сидящих в зале тоже можно считать участниками спектакля. Венецианцы до сих пор отличаются пристрастием к сплетням. Чужих людей в привычной обстановке непременно замечают и, если нужно, сообщают о них в полицию. Телефонные линии здесь без конца заняты.

Венеция была консервативным обществом. Она чтила традиции. Она благоговела перед властью. Город всегда пребывал в поисках своих исторических начал, следовательно, почитал начала. Он преклонялся перед прошлым. Уважение к обычаям касалось всех уровней и всех аспектов венецианской культуры. Обычай выражал унаследованную волю и инстинкт народа. Обычай был воплощением общины. Существовала стереотипная фраза, сопровождавшая принятие установлений: новый закон следует «самым старинным обычаям» города. Других обоснований не требовалось. Это была некая разновидность успокаивания. К тому же считалось, что обычай превыше закона. Опыт в Венеции всегда был важнее теории. В этом городе никогда не случалось революций.

В социальной жизни людей господствовал обычай. Проявить невнимание к костюму при посещении церкви или при приеме гостей означало подвергнуться критике. Среди всех страхов венецианцев самым большим была боязнь публичного бесчестья. Именно поэтому венецианцы часто бывали чрезмерны в публичной щедрости и при этом скромны до нищеты в собственном доме.