Питер Акройд - Венеция. Прекрасный город

Художники Венеции использовали узкий иконографический диапазон. Архитектура города известна традиционализмом. Вид домов, больших и маленьких, оставался неизменным в течение веков. Если дома разрушались, их строили снова на том же месте по тем же принципам и из тех же материалов, остатки старого здания использовались при постройке нового. Основания их всегда можно было использовать заново, окаменевшее дерево не гниет и не горит.

В предписаниях строителям содержится неизменное требование – построить это здание заново в соответствии с его первоначальными размерами, не делая стену выше, чем существовавшая ранее, реконструировать дом там, где он стоял прежде. Возможно, это была боязнь текучести, изменчивости – боязнь воды. Казанова говорил, что аристократы Венеции трепещут при одной мысли о нововведениях. Сама власть это консервативная сила. Венецианский историк XVI века Паоло Парута отмечал, что государства сохраняются благодаря продолжению традиций, на которых были основаны. Изменения пагубны.

Даже в сфере коммерческой деятельности, в чем город был наиболее опытен, существовала явная антипатия к переменам. Часто говорилось, что венецианцы изобрели искусство двойной бухгалтерии, на самом деле эта техника была придумана в Генуе. Генуэзцы первыми стали чеканить золотые монеты, первыми ввели договоры страхования и изготовили первые морские карты, Венеция, как правило, отставала лет на пятьдесят или больше. Она заимствовала у других. Она не создавала ab novo . Она боялась нововведений, не верила им. Только военная интервенция Наполеона положила конец системе, просуществовавшей пять столетий без значительных перемен. До 1797 года Венеция была единственным примером средневекового города-государства. Ведь она была островом.

Венецианцы были помешаны на своей истории. Они составили самый большой корпус хроник в итальянском мире. С XIV века накопилось более тысячи подобных текстов. Дневники Марино Санудо, излагающие в подробностях самые незначительные или скучные события конца XV и начала XVI века, занимают пятьдесят восемь томов in folio . В них рассказывается, в частности, как в возрасте восьми лет он составлял список картин во Дворце дожей. Он, подобно другим хронистам, был захвачен жизнью города – его законами, церемониями, торговлей, обычаями, договорами – и полагал, что все это чрезвычайно важно и интересно. Возможно, это узкий взгляд, но он понятен. Устами Санудо говорит Дух дворца. Он мог истинно быть собой, действуя как медиум Венеции.

За хронистами последовали историки. К середине XV века были написаны тома с такими названиями, как De origine et gestis Venetorum (О происхождении (начале) и деяниях венецианцев). «Происхождение» (начало) здесь не менее важно, чем «деяния». Начало служит объяснением деяний. В 1515 году Андреа Навагеро был назначен официальным историком Венеции, на этой должности от него ожидали прославления «неизменности и непобедимой доблести» города. Это и был момент создания мифа о Венеции. Идея государственного историографа сама по себе интересна, она подразумевает, что эта задача не может быть предоставлена свободному исследователю. Что же касается официальных биографов, их искусство состоит как в умении что-либо обнаружить, так и в умении скрыть.

К сожалению, Навагеро не вполне преуспел в осуществлении поставленных перед ним задач и в завещании велел сжечь свои заметки и бумаги. Возможно, он обнаружил слишком многое. За ним последовала череда государственных историографов, которые, как художники XVI века, соединяли на своих сюжетно-тематических картинах сиюминутные подробности с общим прославлением священной истории Венеции. Они всегда видоизменяли миф, приспосабливая его к существующим обстоятельствам. Они описывали и предписывали, искренне убежденные в том, что предоставляют практический путеводитель управления тем, кто придет после них. Все должно было быть объяснено и понято в терминах исторического идеала. Историографы были убеждены, что составить схему истории – значит, открыть ее очевидную судьбу. Ключ – в традиции. В городе, который постоянно волнует вопрос собственного выживания среди моря, сама продолжительность существования считалась достойной прославления.

Почитание обычая и традиции не всегда оказывалось полезным. Нельзя сказать, что именно этим был вызван политический и экономический упадок города, но присущий власти консерватизм и традиционализм ослабляли возможности улучшения и обновления. Аристократы, успокоенные собственными утверждениями относительно своего превосходства, зачастую принимали заведомо гибельные решения. Использование ими в своих интересах Константинополя и разграбление его вместе с союзниками прямо способствовало завоеванию этого города турками 29 мая 1453 года. Венецианской промышленности наносили ущерб ограничительные нормы, введенные правительством. Как говорил в конце XVII века Джозеф Аддисон, венецианцы «цепко держались старинных Законов и Обычаев к большому Вреду для себя, в то время как Торгующий Народ должен был быть готов к новым Переменам и Приемам, поскольку возникают различные Моменты и непредвиденные Случаи». Венецианцы хотели, к примеру, утвердить свою репутацию как производителей роскоши. Они придавали особое значение качеству, для чего, в частности, увеличивали расходы и цены. В растущей мировой экономике это было ошибкой.

Правители Венеции проявляли глубочайшее нежелание иметь дело с какими бы то ни было переменами. Поэтому Арсенал, кораблестроительное предприятие, которое долгое время было примером технической эффективности, в XVII веке стало безнадежно отсталым. Здесь не произошло ни замены оборудования, ни обновления. Может быть, Венеция сомневалась в своей способности меняться и прилагала к этому все усилия, вместо того чтобы просто выживать. В этом ее бессмертное очарование.

Город принимал различный исторический облик, чтобы соответствовать велениям времени. Он восстановил себя как романский город. Во второй четверти XVI века публичные здания строились в романском стиле. Начало положили триумфальные ворота Арсенала, первый пример венецианской монументальности. В 1480 году к барельефам на Дворце дожей добавили каменные щиты и шлемы. Перед лицом угроз, исходящих от двух империй, Карла V Габсбурга и Сулеймана Великолепного, Венеция заявляла себя наследницей империи более великой. Рим был контекстом ее собственной исторической миссии. Считается, что и венецианская Конституция следовала римским оригиналам.

Аристократические фамилии города начали искать предков-римлян, благодаря которым они могли бы с долей вероятности стать наследниками virtus (древней доблести). Семейство Корнато возводило свой клан к роду Корнелиев, а Барбаро – к Агенобарбу. Мантия представителей правящего класса была известна как тога, словно венецианские сенаторы чувствовали бы себя на Форуме в той же мере дома, как на площади Святого Марка. Историки города идентифицировали своих обнаруженных предков как беженцев из Трои, которые, так принято было считать, основали Рим. Все это было фарсом, но бывают времена, когда народ или народ-государство готовы воспринять самые абсурдные и экстравагантные идеи, чтобы укрепить самоидентификацию. В XVI веке венецианцы именовали себя «новые римляне».