Петр Еремеев - Арзамас-городок

Начались глумления, издевательства и даже истязания во время допросов. Наконец, 25 октября в слякоть и стужу под конвоем драгунского полка Емельяна Ивановича повезли из Симбирска в Москву.

В Арзамасе драгунский полк ночевал. Сохранились воспоминания А. К. Орешникова, как арзамасцы пришли посмотреть на «Пугача»: «Клетка с Емельяном Пугачевым стояла во дворе дома купца Сулимова. Чуть не все жители перебывали тогда на этом дворе… Рассказывают, что приплелась какая-то старая барыня, и захотела она Емельяна пожурить за „душегубство“. Страшно взглянул на нее Пугачев, звякнул кандалами, и бедную старуху вынесли замертво».

Это сообщение А. К. Орешникова легло в основу стихотворения арзамасского поэта Александра Плотникова:

ПОСЛЕДНЯЯ ДОРОГА

… Предположительно, Емельяна Ивановича Пугачева провезли через Арзамас 8–9 ноября 1774 года.

А. С. Пушкин со слов свидетеля рассказывал: «Он был в оковах. Солдаты кормили его из своих рук и говорили детям, которые теснились около его клетки: „Помните, дети,　что вы видели Пугачева“… В Москве встречен он был многочисленным народом, недавно ожидавшим его с нетерпением и едва усмиренным поимкою грозного злодея. Он был посажен на Монетный двор, где с утра до ночи в течение двух месяцев любопытные могли видеть его прикованного к стене».

Суд вынес решение: Пугачева и его ближайшего сподвижника атамана Перфильева четвертовать живыми, а уж затем отсечь головы. Атаману Чике-Зарубину отложили казнь. Троих пугачевцев: М. Шигаева, Т. Падурова и В. Торнова определили повесить, двадцать — высечь кнутом, одного (дворянина) лишить чина и дворянства «с ошельмованием», другого наказать плетьми, третьего только лишить чинов, остальных надлежало сослать на каторгу или поселение.

24 декабря обнародован манифест о Пугачеве и его «преступных замыслах».

Казнь Емельяна Ивановича Пугачева и его товарищей произвели в Москве на Болотной площади 10 января 1775 года.

«… По прочтении манифеста… Пугачев, сделав с крестным знамением несколько земных поклонов, обратился к соборам, потом с уторопленным видом стал прощаться с народом; кланялся на все стороны, говоря прерывающимся голосом: прости, народ православный; отпусти, в чем я согрубил пред тобою… прости, народ православный! При сем слове экзекутор дал знак: палачи бросились раздевать его; сорвали белый бараний тулуп, стали раздирать рукава шелкового малинового полукафтанья. Тогда он, всплеснув руками, повалился навзничь, и вмиг окровавленная голова уже висела в воздухе.

Палач имел тайное повеление сократить мучения преступников. Перфильев, перекрестясь, простерся ниц и остался недвижим. Палачи его подняли и казнили так же, как и Пугачева. Между тем Шигаев, Падуров и Торнов уже висели в последних содроганиях… В сие время зазвенел колокольчик: Чику повезли в Уфу, где казнь его должна была совершиться… Народ разошелся».

Надо сказать, что расправа с восставшими, если ее сопоставлять с карательными мерами против разинцев, была милостивой. Перепороли и сослали многих, но жизней лишили по суду, кажется, не более пятнадцати человек. Дарованы милости и крестьянам. Недоимки отсрочены, подати за 1774 год собирались только за треть года, на выдачу пособий пострадавшим определили миллион рублей.

Царские поблажки диктовались, конечно, опасением «грозящей беды» — власти боялись «бунта всех крепостных деревень», а потом императрица старалась показать себя перед Европой «милостивой матушкой» для своих подданных. Да и в «историю» попасть не хотелось — помнила о скорых трудах иностранцев, сочиненных за рубежом о мятеже «Стеньки Разина»…

В конце 1775 года обнародовано общее прощение, верховные власти повелели предать недавние события в стране вечному забвению. И в этом плане явилось желание вытравить из народной памяти имена Разина и Пугачева. Станица Зимовейская, в которой родились народные заступники, была переименована, названа Потемкинской. Подверглось опале яицкое казачество, оно стало называться Уральским. Даже реку Яик переименовали в Урал. А волжское казачестве переселили на Кавказ.

… Еще целый год граф Панин и А. В. Суворов оставались в усмиренных, вроде бы, губерниях — укрепляли власть, отстраивая города и крепости, подавляли отдельные вспышки народного недовольства.

Крестьянская война 1773–1775 годов была более «серьезней» движений Ивана Болотникова, Разина, Булавина, она внесла немало пищи в развитие общественно-политической мысли в России. В преддверии крестьянской реформы 1861 года, в годы новых мужицких бунтов перед дворянством, властью поднимался грозный призрак «пугачевщины». Он-то и торопил отменить крепостное право сверху, не дожидаясь, когда его отменит народ снизу…

Нет, никогда не был рабом в душе русский человек, да и все россияне. Никогда не склонялся он перед нашествием иноземцев, не опускал своей головы и перед своими угнетателями.

«Каждый русский сознает себя частью всей державы, сознает родство свое со всем народонаселением. Оттого-то, где бы русский ни жил на огромных пространствах между Балтикой и Тихим океаном он прислушивается, когда враги переходят русскую границу, и готов идти на помощь Москве».