Давид Ортенберг - Сорок третий. Рассказ-хроника.

Действовать! Не избегать острых решений, а дерзать, бросая в дело все, что имеешь, когда того требуют интересы боя. Не страшиться ответственности, а смело брать ее на свои плечи, действуя с железной настойчивостью, непреклонной волей к победе».

Должен сказать, что наш редакционный коллектив располагал кадрами достаточно опытных военных журналистов, серьезно подготовленных и в области тактики, и в оперативном искусстве, а главное — способных смело глядеть вперед. Их хорошо знали и высоко ценили и в войсках, и в самой Ставке Верховного Главнокомандования, и в Генеральном штабе. Тому свидетельством один из эпизодов.

Однажды я зашел к Ф. Е. Бокову. Он, как я уже говорил, был весьма осведомленным человеком, часто общался со Сталиным, особенно в те дни и недели, когда начальник Генштаба Василевский находился в командировке. Я почти ежедневно к нему заглядывал и узнавал многое полезное для газеты. На этот раз не успел я сесть, как он объявляет:

Вовремя ты появился: только что звонил Сталин. Он сказал, чтобы в редакции «Красной звезды» прочитали новый Боевой устав пехоты. Вот тебе верстка — выполняй приказание Верховного.

В этом важном документе суммировался передовой опыт первых лет войны. Над разработкой проекта нового Устава трудилась группа офицеров во главе с генерал-майором П. П. Вечным. Сталин все время держал ее деятельность в поле своего зрения. Когда уже подготовленный Воениздатом к печати окончательный текст Устава был ему представлен, Сталин, то ли обнаружив в нем какие-то шероховатости, то ли понимая, что в вопросах тактики он полный неуч и боясь подписать непонятный ему документ, решил проверить своих генштабистов и приказал послать верстку в «Красную звезду».

Это поручение мы постарались выполнить как можно лучше. Из числа наших военных специалистов в редакции было создано три группы. К ним подключили еще и стилистов, освободив на время от всех иных редакционных дел. Три дня до глубокой ночи вычитывалась или, как говорят газетчики, «вылизывалась» каждая строка Устава, и только на четвертый день я принес его Бокову.

В верстку Устава нами было внесено более ста поправок. Только я успел о них рассказать, звонит Сталин:

— Как там с Уставом? — спросил Верховный. — Прочитали его в «Красной звезде»?

Боков доложил:

— Редактор у меня. Замечаний много, более ста…

Что-то Сталин сказал Бокову, видно резкое, Боков даже изменился в лице.

Сталин сказал, — объяснил он мне, — арестовать виновных… Откровенно говоря, я подумал, что Сталин в веселую минуту просто-напросто пошутил. Но когда Боков принес ему верстку Устава с нашими замечаниями, он рассвирепел и хотел если и не арестовать, то строго наказать «виновных». Но вмешался Василевский. Какой разговор у него был со Сталиным, не знаю. Наказан никто не был, а наши замечания были рассмотрены и учтены. А мог ли Сталин арестовать их? Все могло быть…

Вот уже почти две недели не появляются на страницах «Красной звезды» статьи Ильи Эренбурга. Где писатель, почему молчит? — заволновались наши читатели. Не случилось ли что-нибудь? Но мы-то знали, где Илья Григорьевич. Скоро об этом узнают фронтовики.

В начале февраля, когда мы наступали на Курском направлении, Эренбург выпросил, вернее, выбил у меня командировку на Юго-Западный фронт. В спутники я ему выделил надежного человека, фотокорреспондента Сергея Лоскутова, старого солдата, комиссара гражданской войны. Кто-кто, а Лоскутов, я был уверен, убережет писателя; впрочем, подобные надежды на войне призрачны. Илья Григорьевич сразу же окрестил Лоскутова «комиссаром редактора».

Лоскутову я строго наказал: из каждого нового пункта сразу же телеграфировать о прибытии. Вначале все шло нормально. Одна за другой приходили депеши, подписанные нашими корреспондентами: «Прибыли в «Топаз», «Прибыли в «Прожектор». Потом появились «Закал», «Кадмий» и другие условные обозначения штабов армий. Только один раз они нарушили порядок — назвали пункт прибытия открыто: «Прибыли к Черняховскому». Но после 6 февраля связь оборвалась, они не подавали признаков жизни. В редакции поднялась тревога. Послали телеграмму начальнику политуправления фронта, командармам Черняховскому, Пухову, нашим спецкорам. Волнений было столько, что я даже позвонил жене Эренбурга, Любови Михайловне: не получала ли она весточки? Успокоились, когда пришла шифровка: «Прибыли Курск, штаб 60 армии».

Маршрут корреспондентов пролегал через Касторное, Щигры. По пути они заехали в деревню, где размещался медсанбат для легкораненых, зашли к ним. А там произошел любопытный эпизод. Разговорился Илья Григорьевич с одним сержантом и под конец спросил:

— Какие газеты вы читаете?

«Красную звезду»… — ответил сержант.

А что вам там нравится?

— Статьи Эренбурга… Вы знаете, как здорово!..

— А что здорово?

— До сердца доходит!

Когда Эренбург ушел. Лоскутов сказал сержанту:

Вы знаете, с кем разговаривали? С самим Эренбургом!

— Не может быть…

Сержант был очень раздосадован тем, что упустил возможность поговорить с любимым писателем, очень сокрушался…

По пути на фронт колонну машин, среди которых была и редакционная «эмка», атаковали «юнкерсы»; они долго утюжили шоссе, и нашим корреспондентам пришлось отлеживаться в снежных кюветах. А вскоре поднялся буран. Машина стала буксовать. Приходилось толкать ее, разгребая снег лопатой. К вечеру совсем выбились из сил. Машина окончательно застряла, дорогу замело, остановилась вся колонна. Шофер, чтобы не замерзли люди и вода в радиаторе, время от времени включал мотор, но к вечеру кончился запас горючего.

Мороз крепчал. Ночью было свыше тридцати градусов. Эренбург сначала жаловался на холод, потом умолк, закрыл глаза — он замерзал. Об этом он рассказывает сам в книге «Люди, годы, жизнь»: «Настала ночь. Вначале я страдал от холода, а потом как-то сразу стало тепло, даже уютно… Я не спал, но дремал, и мне было удивительно хорошо; в общем, я замерзал. Несколько раз в жизни я примерял смерть… Смутно помню, как подъехали сани. Меня выволокли, покрыли тулупом. Сергей Иванович улыбался…»

Прочитал я это спустя двадцать лет после войны и сам разволновался. Вот, оказывается, до чего дошло! А ведь Илья Григорьевич скрыл от меня, что дело было очень серьезным, и попросил Лоскутова не распространяться на сей счет.

А откуда взялись сани, о которых пишет Эренбург? Более крепкий и выносливый Лоскутов, увидев, что Эренбург на глазах угасает, решил отправиться на поиски какой-либо деревушки. Сказал об этом писателю.

— Сергей Иванович, не делайте глупостей. Не дойдете, — услышал он в ответ.

Но все же Лоскутов пошел. Утопая в сугробах, ориентируясь по телеграфным столбам, он вышел к деревне Золотухино. Артиллеристы, расположившиеся здесь, узнав, что в пути замерзает Эренбург, немедленно снарядили двое саней, навалили на них шубы, одеяла, привезли писателя и отогрели его. Задним числом я подумал: нет, не ошибся тогда, приставив к Илье Григорьевичу в качестве «комиссара» Лоскутова. Он спас писателя.