Джон Норвич - История Сицилии

И все же – был ли Вильгельм Злым? Представляется, что прозвище чересчур сурово по отношению к нему. Его никак не назовешь злым. Это был, как видится, глубоко несчастный человек, который видел в каждом новом дворце, который построил, и в каждом новом удовольствии, которым наслаждался, лишь очередное временное избавление от беспокойства духа. Возможно, прозвище «Печальный» подошло бы ему куда лучше. Увы, историю не перепишешь.

С юридической точки зрения проблем с наследованием не было никаких. Умирающий король ясно дал понять, что хочет передать корону своему уцелевшему сыну, тоже Вильгельму; поскольку же мальчику было всего двенадцать лет, его матери, королеве Маргарите, предстояло исполнять обязанности регента. Все казалось понятным и простым.

В день, назначенный для коронации, юный Вильгельм моментально завоевал сердца подданных. В отличие от своего отца, он был невероятно хорош собой. Когда в соборе Палермо на его голову возложили корону Сицилии и когда позже он ехал верхом по улицам в направлении королевского дворца, золотой венец сверкал на длинных золотистых волосах, унаследованных от предков-викингов, и подданные, как сообщается, «не могли сдержать свою радость». Тем не менее королева Маргарита сознавала, что ей придется немало постараться, чтобы сохранить свое положение. С одной стороны, ее нынешние советники все были людьми предыдущего режима. И все отличались богатством и могуществом. Пост главного министра занимал евнух-мусульманин по имени Господин («каид») Петр. Типичный клерк, государственный служащий, а не государственный деятель, он умело занимался делами, а его преданность королю и королевской семье не вызывала сомнений, как и лояльность великого протонотария [63] В католической традиции протонотарий – высший чиновник папской администрации; Сицилия, очевидно, следовала традиции византийской, где протонотарием именовался секретарь патриархата; в данном случае эта должность примерно соответствует министру юстиции. – Примеч. ред . Маттео д’Аджелло. Еще был двоюродный брат королевы, Гилберт из Гравины, вспыльчивый интриган, который ненавидел Петра и постоянно донимал Маргариту требованиями назначить его на место евнуха. Наконец, нельзя не упомянуть двух глубоко неприятных королеве англичан. Первый – это Ричард Палмер, епископ Сиракуз, самый даровитый из всех советников, но повсеместно нелюбимый за свое высокомерие и надменность; второй – его заклятый враг, различные «орфографические» маски которого (достаточно назвать лишь две – Офамил и Oффамильо) представляют собой не более чем отчаянные попытки сицилийцев передать фонетически обыкновенное английское имя Уолтер с Мельницы (of the Mill). Прибывший на Сицилию в качестве наставника королевских детей, он со временем стал каноником Палатинской капеллы – и в этой должности проявил себя еще более беспринципным и амбициозным, чем Палмер. Вскоре ему суждено было занять высшие политические и церковные должности на острове, достроить собор и стать единственным англичанином в истории, который имел право подписываться как «эмир и архиепископ».

Ни один из этих людей, очевидно, не являлся приемлемым в качестве главного советника королевы. Все они были эгоистами, руководствовались исключительно собственными целями, а не благом королевства; держались с Маргаритой весьма покровительственно, норовили запугать королеву или интригами склонить на свою сторону. Маргарите же требовался соотечественник, человек, думавший схожим образом и говоривший на ее языке; выбор в конце концов пал на молодого кузена по линии матери-норманнки – по имени Стефан дю Перш. Когда он высадился в Палермо на исходе лета 1166 года, для него это была лишь остановка на пути в Святую землю; но Маргарите не составило труда убедить кузена (посулами власти, почестей и богатства) отложить паломничество на неопределенный срок и разделить с нею бремя правления королевством. С самого начала Стефан показал себя способным и энергичным; что было важно – а на Сицилии такое почти не встречалось, – его как будто не интересовали мирские блага. Маргарита пришла в восторг. Спустя всего два месяца после прибытия на остров Стефан сделался канцлером.

Весть об этом назначении, как и следовало ожидать, вызвала бурю протестов. Стефан прибыл на остров в сопровождении тридцати семи спутников; в последующие месяцы многие другие приятели из Франции присоединились к нему; очень скоро королевский двор и ряд государственных служб Сицилии, что называется, офранцузились. При всем том Стефан был идеалистом и искренне хотел сделать Сицилию лучше, а потому проталкивал реформы, которые считал необходимыми, не обращая внимания на общественное мнение и собственную непопулярность. Поэтому приходится признать, что королева Маргарита была права, привлекая чужака к управлению королевством. Реформы давно назрели; в преобладающей атмосфере раздоров и недоверия для любого сицилийца было практически невозможно (будь он островитянином по рождению или по практике усыновления) их осуществить. Стефан, беспристрастный и чужой для всех, единственный мог это сделать – и преуспел, поскольку ему хватило мужества и душевных сил. Но неизбежно, сколько бы пользы он ни принес широким массам, его должны были возненавидеть практически все люди, приближенные к власти. Эта ненависть обострилась еще сильнее осенью 1167 года, когда королева, сохранив за ним пост канцлера, велела поспешно рукоположить Стефана в священство, а затем настояла на том, чтобы всегда готовые услужить правителю каноники собора Палермо избрали Стефана новым архиепископом.

Это был настолько очевидно неразумный шаг, что поневоле задаешься вопросом, зачем Стефан согласился – особенно если учесть, что к тому времени по Палермо расползлись новые слухи: мол, отношения между ним и Маргаритой выходят далеко за пределы отношений, обычных для королевы и ее канцлера, не говоря уже об архиепископах. Имелись ли основания для этих слухов, установить невозможно. Фальканд говорит, что королева «будто пожирала канцлера своим взглядом». Маргарите еще не исполнилось сорока, она была, как сообщается, привлекательной женщиной, которую почему-то фактически игнорировал покойный супруг; было бы, пожалуй, удивительно, не возникни у нее некое чувство к молодому и красивому мужчине знатного происхождения, наделенному умом и талантом, а также одному из немногих людей на Сицилии, кому она могла доверять. Даже если никакой привязанности на самом деле не было, сплетни по этому поводу возникли бы в любом случае.

Осенью 1167 года двор переехал на зиму в Мессину, где Стефан, руководствуясь, как всегда, благими побуждениями, предпринял сознательную попытку сблизиться с местным населением (правда, сколько ни старался, он не мог заручиться их расположением надолго). За какой-то месяц высокомерие и своеволие его французского окружения превратило французов в мишень насмешек и ненависти среди преимущественно греческого населения города. Двор вернулся в столицу в марте, но в Мессине недовольство продолжало зреть, и именно там на Пасху 1168 года началось настоящее восстание. К концу апреля в городе не осталось в живых ни единого француза. Этим дело не закончилось; гонцы прибывали в Палермо с сообщениями, которые день ото дня делались все мрачнее. Повстанцы захватили Рометту, важный город на дороге Палермо – Мессина; их отряды двигались вниз по побережью к Таормине; в Чефалу епископ открыто поддержал мятежников. И те повернули к Палермо.