Джон Норвич - История Сицилии

При первых признаках мятежа к Стефану присоединились его сторонники, и все они укрылись во дворце архиепископа. Здание было плохо приспособлено к осаде; однако у него имелось преимущество – узкий подземный коридор связывал дворец с собором, и Стефан с компанией спрятался на колокольне. Винтовая лестница была узкой, что облегчало оборону; они взяли с собой достаточно провизии, чтобы отсидеться несколько дней; здесь, по крайней мере, они в безопасности, пускай в целом перспективы выглядят неутешительными. Они и не догадывались, что спасение близко. К тому времени во главе мятежа встал протонотарий Маттео д’Аджелло, который все больше тревожился. Он думал, что Стефану и его сторонникам удастся продержаться неделю, а то и дольше, а между тем рвение народных масс наверняка иссякнет. Не стоило забывать и о короле, который, несмотря на юность, демонстрировал истинно королевский дух. Так, он потребовал, чтобы его выпустили из дворца – встретиться лицом к лицу с подданными, призвать их сложить оружие и вернуться в свои дома; Маттео пока отговаривался, не понимал, что рано или поздно придется уступить. Популярность юноши в городе была чрезвычайно велика; если станет известно, на чьей стороне симпатии короля, всякая поддержка восстания быстро оскудеет.

Поэтому Маттео и его соратники решили предложить канцлеру мир. Стефана и всех тех его соотечественников, кто пожелает сопровождать канцлера, предполагалось отправить в Палестину; остальным позволят беспрепятственно вернуться во Францию. Что касается тех сицилийцев, которые поддерживали Стефана, им гарантировали отсутствие преследований и конфискаций имущества. Стефан принял эти условия; нужно признать, что они были исключительно щадящими – во всяком случае, так казалось. Но испытания еще не закончились. Первая галера, предоставленная в его распоряжение, текла, словно решето; когда он достиг Ликаты, на полпути вдоль юго-западного побережья, стало понятно, что плыть дальше невозможно. Лишь на другом судне, купленном за собственные средства у каких-то генуэзских купцов, которых встретил в гавани, он наконец достиг Святой земли.

За два года после расставания с Францией Стефан дю Перш приобрел немалый жизненный опыт. Он достиг весьма высокого положения, светского и церковного, в одном из трех величайших королевств Европы; из мирянина сделался архиепископом; завоевал уважение некоторых и отвращение многих – и добился, быть может, любви королевы. Он многое узнал – о власти и злоупотреблении властью; об искусстве управления, о верности, дружбе и страхе. Но о Сицилии он не узнал ничего. Он не сумел понять, что сила острова (и залог его выживания) состоит в поддержании единства; не усвоил того, что, поскольку Сицилия по своей природе неоднородна и склонна к разъединению, это единство необходимо навязывать сверху. Вследствие такого непонимания он потерпел неудачу; и тот факт, что в конце концов он случайно и невольно объединил своих врагов против себя, никоим образом не смягчает его провал.

С отплытием Стефана и его соотечественников королева Маргарита, должно быть, впала в отчаяние. Она сделала ставку на этих французов – и проиграла. Ее сыну Вильгельму было всего пятнадцать, до окончания регентства оставалось еще три года; но репутация королевы, политическая и моральная, была разрушена. Последняя печальная защитница отмирающего порядка, эта «испанка» больше не вызывала ни страха, ни негодования; ее попросту игнорировали. Она же упорно продолжала демонстрировать свою полнейшую непригодность к управлению страной. Согласись она сотрудничать с самозваным и самоназначенным советом, который ныне управлял королевством, Маргарита могла бы восстановить толику утраченного влияния; вместо этого она пыталась препятствовать совету на каждом шагу. Отплытие Стефана, например, освободило место архиепископа; соборные каноники поддержали кандидатуру Уолтера с Мельницы. Для Маргариты это вовсе не было крахом всех надежд; в конце концов, этот человек несколько лет был наставником ее сына. Но он не был Стефаном и потому она возражала, публично заявляла, что ее кузен по-прежнему остается законным архиепископом, и даже отослала обращение к папе (убедительно подкрепив мольбу семью сотнями унций золота), призывая понтифика не утверждать назначение Уолтера. Учитывая все это, трудно отделаться от подозрений, что отношения между королевой и ее бывшим канцлером не сводились к рабочим контактам и семейным узам.

Так или иначе, хлопотала она напрасно. 28 сентября 1168 года, в присутствии короля и двора, Уолтера с Мельницы ввели в собор Палермо. Это событие, похоже, окончательно сломило Маргариту, и когда ее сын наконец достиг совершеннолетия, она скрылась (полагаю, с немалым облегчением) в неизвестность. Она дожила до 1183 года и скончалась в возрасте пятидесяти пяти лет; со Стефаном дю Першем они больше не виделись.

Облегчение, с каким королева Маргарита избавилась от бремени государственных обязанностей, в полной мере разделяли ее подданные. Хотя регентство Маргариты продолжалось всего пять лет, им этот срок, вероятно, показался целой жизнью; потому они с признательностью и надеждой смотрели на высокого светловолосого юношу, который летом 1171 года официально взял правление на Сицилии в свои руки.

Нельзя сказать, что они хорошо его знали. Привлекательный облик, конечно, был известен повсеместно; с годами Вильгельм ничуть не утратил привлекательности, и мальчик, который выглядел ангелом в день своей коронации, сейчас, в возрасте восемнадцати лет, напоминал людям молодого бога. О нем говорили, что он прилежен в учении, читает и изъясняется на всех языках своего королевства, включая арабский; что он мягок и кроток, не наследовал ни мрачной задумчивости, ни внезапных взрывов гнева, столь характерных для его отца. Искусство управления государством и политическую рассудительность еще предстояло оценить, но это было скорее преимущество, чем что-либо другое; поскольку его до сих пор не допускали до общественных дел, он был заведомо непричастен ко всем тем бедствиям, что навлекла на королевство его мать.

Ему повезло в том, что наступил новый период мира, безопасности и процветания, с которым позднее стали отождествлять его правление. Его заслуги в этом не было; хотя он никогда не выводил войско на поле брани, Вильгельма отличала трагическая склонность к зарубежным военным авантюрам, и в конечном счете он оказался более воинственным, чем отец или дед. Но эти авантюры, сколь угодно дорогостоящие с точки зрения потерь и средств, едва ли сказались на повседневной жизни королевства. Словом, Вильгельму благополучно приписали новое процветание Сицилии; впоследствии люди вспоминали эти годы как «бабье лето» (таковым оно и оказалось) Сицилийского королевства, как эпоху правления последнего законного норманнского короля, такого красивого, который умер совсем молодым и удостоился от благодарного народа прозвища Вильгельм Добрый.