Константин Романенко - Борьба и победы Иосифа Сталина

Герой А. Казбеги был решителен и жесток с врагами, отчаянно смел и благороден. И, став профессиональным революционером, Иосиф почти двадцать лет будет носить нелегальную кличку Коба, что означает «Неукротимый». Конечно, не следует преувеличивать роль литературного героя в жизни будущего революционера, но образ народного мстителя стал для юноши неким символом несги­баемого правдоборства, героического, доведенного до самопо­жертвования, правдолюбия.

Несомненно, что у каждого человека есть какая-то главная струна, определяющая звучание души и смысл собственного суще­ствования. Иосиф нашел его в том, о чем Николай Островский позднее напишет: жить так, чтобы «вся жизнь, все силы были отда­ны самому дорогому в мире — борьбе за освобождение человечества».

Нельзя умалять ту роль, которую в жизни Сталина сыграла ли­тература. Именно она сделала его убежденным революционером. Она стала и одним из всепоглощающих его увлечений, пронесен­ным через всю жизнь; можно сказать, что чтение стало для него «неизменной страстью». Еще в Гори, когда его товарищи играли, он проводил отдых за чтением книг. И жизнь в семинарии не только укрепила его страсть, она определила и новые приоритеты. Соуче­ник Иосифа рассказывал: «Тайно на занятиях, на молитве и во вре­мя богослужения мы читали свои книги. Библия лежала открытой на столе, а на коленях мы держали Дарвина, Маркса, Плеханова...»

Находясь позже в ссылках, Сталин постоянно жалуется в пись­мах на недостаток нужной литературы. В одном из писем он пи­шет «...и чем тут заняться при полном отсутствии или почти пол­ном отсутствии серьезных книг?» Он просит выслать книги. На­правленный для отбывания наказания в село Мироедиха, по прибытии он первым делом «конфисковал в свою пользу» остав­шуюся бесхозной библиотечку утонувшего ссыльного Дубровинского, чем даже «вызвал недовольство других ссыльных».

Со временем он изобрел свою, почти неповторимую, систему быстрого чтения, при которой его внимание фиксировало прочи­танный текст не строчками или абзацами, а целой страницей — по диагонали. Дар точной памяти и быстрота ориентации позволяли ему усваивать значительно больше знаний, чем другим людям. Его постоянно бодрствовавшему уму неизменно требовалась инфор­мация.

Биографы оправданно отмечают важное влияние на формиро­вание его мировоззрения «чтения большого количества запрещен­ной литературы»: «Он куда глубже, — подчеркивает Чарльз Сноу, — чем любой западник, постиг роль писателей в XIX веке как неофициальной оппозиции». Впрочем, к разряду «запрещенной» в семинарии относилась вся литература, не входившая в программу богослужебной и несущая антирелигиозный заряд.

Для знакомства с ней семинаристы даже организовали кружок. Вступить в него Иосифу предложил учившийся на класс старше Сеид Девдориани. Это произошло, когда Сосо в числе некоторых учеников, ввиду слабого здоровья, перевели из общежития на от­дельную квартиру. Он согласился на предложение не раздумывая. Теперь сочинение стихов прекратилось. Кружок был нелегальный, и первоначально в нем состояло десять человек.

Чем же занимались молодые «нелегалы»? Какие заповеди нару­шали они? Что преследовалось церберами семинарии?

На скамье церковной обители оказывалось под запретом то, что в жизни являлось образцом новейшей литературы и отраслей науки. «В первом и втором классах, — рассказывал Симон Натрошвили, — мы читали главным образом художественную литерату­ру и книги по естествознанию — геологии, биологии, физиологии, физике, химии и т.д. В третьем и четвертом классах (в 1896— 1898 гг.), кроме естествознания, главное внимание обращали на изучение истории культуры и политэкономии».

И все-таки это было тайное общество. Для своих секретных встреч семинаристы сняли комнату на Мамадавидской площади. На свои тайные занятия они собирались после обеда или в воскрес­ные дни. Книги для чтения брали в обществе распространения гра­мотности, называемом «Дешевой библиотекой», или у «книжни­ка». На чтении книг тифлисского букиниста Захара Чичинадзе вы­росло целое поколение грузинских социал-демократов. Но то, что первые понятия о пафосе народного восстания они черпали из ху­дожественных произведений о Великой французской революции, было естественно для своего времени.

Круг чтения семинаристов был весьма широк. И существует множество свидетельств, указывающих на обстоятельность и раз­нообразие аспектов этого чтения. Г. Глурджидзе вспоминал: «Ио­сиф увлекся чтением «посторонних» книг. Вокруг него собирались товарищи. Чтобы лучше разбираться в интересовавших нас вопро­сах, мы читали «Историю культуры» Липперта, «Войну и мир», «Хозяин и работник», «Крейцерову сонату», «Воскресение» Льва Толстого, а также Писарева, Достоевского, Шекспира, Шиллера и др. Книга была неразлучным другом Иосифа, и он с ней не расста­вался даже во время еды».

По сведениям Конквеста, он «ознакомился с Фейербахом, Бок-лем, Спинозой, жизнеописаниями Коперника и Галилея, «Хими­ей» Менделеева». В это время он прочел книги «Происхождение человека» Дарвина и «Древность человека» Чарльза Лайеля. Вели­колепная память Иосифа позволяла надолго фиксировать прочи­танное, и А.С. Аллилуева рассказывала, что, когда в 1917 году Ста­лин жил в Петрограде в квартире ее отца, он часто декламировал стихи Пушкина, Поэзия Пушкина почиталась в семинарии, отме­чает Е. Громов: «В преподавании подчеркивались патриотические державно-государственнические тенденции в его творчестве. Вни­мание концентрировалось на таких пушкинских произведениях, как «Клеветникам России», «Бородинская годовщина».

Конечно, Иосифа не обошло и увлечение шедеврами общепри­знанной мировой классики. Авиаконструктор А.С. Яковлев указы­вал, что в беседе с ним И.В. Сталин с удовольствием вспоминал при­ключенческие книги Жюля Верна, Майн Рида, Густава Эмара и других писателей Западной Европы XIX века, которыми зачитывал­ся в детстве, в семинарии. Очевидцы свидетельствовали: в семина­рии он читал произведения Шиллера, Теккерея, Эркмана-Шат-риада, Альфонса Доде. «Судя по моим некоторым наблюдениям, — свидетельствовал Громыко, — Сталин был знаком с книгами Шек­спира, Гейне, Бальзака, Гюго, Ги де Мопассана — и последнего очень хвалил, — а также с произведениями многих других западно­европейских писателей».

Подчеркивая любовь Сталина к литературе, Ч.П. Сноу делает вывод, что у него «были глубокие познания в русской литературе и русской литературной истории... Подозреваю, он чувствовал, как никто на Западе чувствовать не способен, волшебную силу художе­ственной литературы... он был куда более образован в литератур­ном смысле, чем любой из современных ему государственных дея­телей. В сравнении с ним Ллойд Джордж и Черчилль — на диво плохо начитанные люди. Как, впрочем, и Рузвельт. ..Личные вкусы Сталина были основательны и серьезны, хотя на то, к чему он стре­мился в политических целях, его личные вкусы не влияли».