Любор Нидерле - Славянские древности

В области славянской индустрии наряду с вышеуказанными височными кольцами достойна особого упоминания еще одна категория украшений, поскольку они очень типичны для восточных славян, так же как S-образные височные кольца для западных, и еще потому, что они не являются простой имитацией чужеземных образцов, а самостоятельными творениями славянской индустрии. Это так называемые височные кольца русских курганов X–XII веков (см. выше, стр. 244), которые вплетались в волосы по обе стороны головы, так же как западные S-образные височные кольца. Но эти последние на территории Руси сохраняли единообразие, самое большее, что допускалось, это когда к ним что-нибудь подвешивали или вставляли, тогда как развитие русских височных колец привело в некоторых местах, в частности на востоке у племени северян, радимичей, вятичей и кривичей, к образованию новых вариантов [1490]. Некоторые из них замечательны изяществом формы и тонкостью отделки, например вятичские височные кольца из междуречья Оки и Москвы. Эти прекрасные образцы местной славянской индустрии X–XII веков возникли, по-видимому, благодаря восточному влиянию; по крайней мере, об этом свидетельствует их географическое расположение. Они известны у тех племен, которые долгое время находились под хазарским владычеством.

Больше всего мастерских, в которых делались эти вещи в X и XI веках, было в Киеве и его окрестностях. Там были найдены около княжеского дворца остатки ювелирных мастерских и мастерских по производству эмалей, подобные же остатки были открыты также В. Хвойко и на Шаргородском городище около Василькова [1491]. Но вскоре мастерские стали появляться и в других местах, как, например, в Новгороде, на Волыни и больше всего, что интересно отметить, на северо-востоке, в бассейне Волги и Оки, во Владимире, Суздале, Ростове, Ярославле и Юрьеве. Особенно славились всеми видами художественных работ владимирские и суздальские мастерские.

Но этот период и его ремесла выходят за рамки этой книги, так же как и описание развития славянской промышленности на Западе после XI века.

Для южных славян местом обучения славянских мастеров ремеслам была Антиохия. Томаш из Солуни свидетельствует, что епископ Лаврентий (около 1060 года) посылал в Антиохию человека для обучения там мастерству золотых и серебряных дел. И этот последний, возвратившись, «omnia perfecit opere sculptorio artis ingenii antiochenae» [1492].

Ни один вид развлечения славяне не любили так, как песню, пляску и музыку. Еще и ныне славянин любит пение, он поет в радости и в печали, во время работы и отдыха. Тысячелетия тому назад пели постоянно, вероятно, больше, чем теперь, на свадьбах и на похоронах, на общественных и семейных празднествах [1493].

А с песней неразрывно были связаны пляска и инструментальная музыка. Sclavus saltans было, по-видимому, обычным понятием в IX или X веках [1494].

Об этом свидетельствует также множество других самых достоверных сообщений. В различных церковных проповедях и поучениях, о важности которых для ознакомления с концом славянского язычества я уже говорил выше (стр. 269), в частности в русских проповедях, которых сохранилось больше всего, постоянно звучит жалоба на то, что русский народ в определенные дни недели (в субботу), а также во время различных годовых празднеств собирается на деревенской площади или за деревней для разнузданных увеселений, на которых много пьют, пируют, предаются суевериям и занимаются жертвоприношениями рожаницам, феям и другим бесам, но больше всего пением, плясками и музыкой. Церковь безуспешно пыталась искоренить это «бесовское» или «сатанинское» пение и пляски [1495]. Все было напрасно. Народ тяготел к этим развлечениям, сопровождающая их музыка была ему во сто крат милее, чем монотонное пение в церквах. В 1068 году Киевский летописец горько жалуется, что на увеселительных празднествах полно народу, тогда как церковь зияет пустотой… [1496]

В остальном же о характере этих древних песен и плясок нам ничего не известно. По современным песням славян до сих пор не удалось создать представление об основах праславянской музыки [1497]. Нам не известна ни ее форма, ни тональность и такт, но, возможно, гармония тонов и минорная тональность современной народной музыки уже праславянские. Древние песни были чаще всего хоровые, но в отдельных случаях возникали уже первые любовные песни. Были ли в те древние времена у славян также свои героико-эпические песни, прославляющие князей и героев, достоверно не доказано. Однако весьма вероятно, что на празднествах, в частности во время пиршеств на княжеском дворе, специальные певцы пели такие панегирические песни. К ним относился, по-видимому, и мифический Боян конца XI — начала XII века, о котором неоднократно упоминается в «Слове о полку Игореве» и который воспевал славу и печаль русской земли в боях с половцами, перебирая при этом струны лютни [1498]. Вообще же русские былины и южнославянские эпические песни засвидетельствованы только в более поздние времена.

Но если мы так и не можем ничего сказать о характере славянских песен и плясок, то нам достаточно известны музыкальные инструменты, на которых играли славяне в X и XI веках или которые им были по крайней мере известны. Во время упоминавшихся уже субботних развлечений и на празднествах, а также на свадьбах и похоронах обычным инструментальным аккомпанементом был оркестр из четырех инструментов, которые следует считать инструментальной основой славянской музыки: труба, свирель, бубен и гусли . Это была музыка — слав, гульба, гуденье — в подлинном смысле слова. Славянская литература XI и XII веков подтверждает эту типичность характера славянской музыки целым рядом свидетельств, собранных мною в другом месте [1499]. В них неизменно встречаются упомянутые четыре основных инструмента [1500]. Имеются еще, однако, более древние интересные сообщения, такие, например, как записанный Феофилактом Симокаттой известный рассказ о трех славянах с лютнями в руках, приведенных к императору Маврикию в 591 году [1501], и затем несколько арабских сообщений IX и X веков, в которых упоминаются у славян разного вида восьмиструнные лютни, тамбурины и свирели, в частности особые большие свирели длиной в два локтя [1502].

От этих инструментов ничего не сохранилось, за исключением лишь небольших свирелей, найденных в курганах, едва ли славянских. Однако мы можем все же получить достаточное представление о них по рисункам последующих XII–XIV веков, а кроме того, сравнивая формы, сохранившиеся у славян и у соседних им литовцев или финнов. Труба (старослав. troba ), рог ( рогъ ) и свирель (древнерусск. пищаль, свирель, сопель, свистокъ ) имели обычную простую форму, сохранившуюся и поныне у славянских пастухов. То, что славянский пастух уже в X и XI веках носил свирель или флейту, подтверждается древними рисунками; выражение « пастыріе свиряюще » является также одним из древних в славянской литературе, так как встречается дважды в «Житии св. Наума» X века [1503]. Хуже обстоит дело с древним барабаном (бубном) (старославянск. бǫбънъ ), о форме которого нет определенного представления. Он связывается с лат. tympanum и греч. τύμπανον, форма которых известна и которые были знакомы славянам уже в X веке, однако на чешских миниатюрах XIII и XIV веков барабан изображается уже в виде высокого пустого тулова, обтянутого кожей, по которому били палочкой [1504]. К какому из этих инструментов больше приближался русский бубен X и XI веков, я не могу сказать. В римском патерике X века упоминается «бубн кумбальский», соответствующий греч. ὗχος τῶν κυμβάλων [1505].