Сергей Лишаев - Эстетика Другого

Таким образом, у нас есть основания полагать, что наукоцентричность европейской культуры, с лежащим в основе научно-теоретического познания размыканием мира в «спокойном пребывании при...», обусловила не только облик и характер европейской метафизики (с ее стремлением к научности и объективности), но также и характер ее эстетической мысли.

Эстетическое созерцание как влечение к созерцанию . Ориентация философского разума на понимание мира как прежде всего наличного (понимания, неотрывного от размыкания мира способом «спокойного пребывания при...») сказалось не только в том, что эстетика как дисциплина была конституирована, исходя из созерцания прекрасного, но также и в том, как понималось само это созерцание. А понималось оно по аналогии с научным наблюдением как особого рода произвольная деятельность, а не как некоторое событие. В выборе предмета наблюдения ученый руководствуется прежде всего логикой познания, ученого интересует научная проблема, а не созерцаемый предмет и не само созерцание как таковое. Инициатива в ориентированном на познание созерцании находится во власти наблюдателя, такое созерцание осуществляется произвольно. Произвольность научного наблюдения (покоящаяся на расположении способом «спокойного пребывания при...), непроизвольно переносилась в новое время на область эстетического созерцания. Тем самым упускалось коренное отличие эстетического созерцания от созерцания ориентированного на обслуживание познания сущего — его непроизвольность, в недеятельностность. «Чистое созерцание, проникай оно и в интимнейшие фибры бытия чего-то наличного, никогда не смогло бы открыть ничего подобного угрожающему» [72] . Но «чистое созерцание» (в смысле вглядывания в наличное) никогда не открыло бы также и ничего прекрасного. Прекрасное не открывается вглядыванием, наблюдением. Прекрасное — это захваченность прекрасным , это расположение, размыкающее мир способом притяжения , влечения. Созерцание прекрасного — это влечение к созерцанию прекрасной вещи, влечение к созерцанию ради самого этого созерцания (а не ради познания вещи; созерцание — цель, а не средство). Но классической эстетикой созерцание прекрасного рассматривалось так, как если бы в его основе лежало размыкание мира способом «спокойного пребывания при», а не способом притяжения. Но эстетическое созерцание радикально отличается от созерцания-вглядывания, так что есть смысл терминологически развести эти способы видения сущего: применительно к познанию говорить о наблюдении , а применительно к эстетическим феноменам — о созерцании.

Неклассическая эстетика, которая исходит не из сущего «самого по себе», а из открытости сущего и знает о возможности открытия мира тремя способами (притяжение, отшатывание, спокойное пребывание при...) должна отдавать себе отчет в том, что собственно эстетические расположения — это расположения , размыкающие мир способами притяжения или отшатывания. Эстетическое созерцание с точки зрения эстетики расположений — есть событие, целиком захватывающее человека, оно суть онтологически фундированная форма влечения к сущему.Эстетика как онтология эстетических расположений не только отходит от связывания эстетики исключительно с созерцанием пространственных форм (подробнее об этом см. ниже: Часть II, гл. 1), расширяя круг эстетически созерцаемого до созерцания ветхого, юного, мимолетного, затерянного, но она удерживает также и классическую «созерцательную эстетику» с ее категориями прекрасного и возвышенного, акцентируя в самом созерцании момент влечения, экзистенциальной ангажированности в созерцаемое, событийности созерцания как каждый раз особенного эстетического расположения.

Быть расположенным — значит быть задетым , затронутым миром. Но эта задетость миром не всегда дана нам в явной форме, то есть как задетость. В спокойном «пребывании при», а так же и в настроениях, сопровождающих многообразные формы нашей повседневной озабоченности мы еще не можем говорить об эстетических расположениях Присутствия. Таким образом, притяжение (влечение) и отшатывание, поскольку они завладели человеком и он находится «в распоряжении» того, от чего он отшатывается или того, к чему его влечет, есть признак, по которому мы можем отличать эстетические расположения Присутствия от неэстетических. Эстетическое — как такой способ бытия Присутствия, в котором он имеет дело с чем-то особенным — всегда сопряжено с чувственной ангажированностью Присутствия Другим (с онтологической ангажированностью); эстетическое расположение — это расположение, в центре внимания которого находится чувство чего-то особенного, Другого как того, что влечет к себе или отталкивает от себя человека. (Подробное обоснование предпочтения «Другого» в качестве горизонта эстетики как феноменологии эстетических расположений см. в Приложении 4).

До сих пор мы вели критику прочтения эстетических феноменов через «незаинтересованное созерцание», апеллируя к «притяжению» и «отшатыванию», без которых не мыслим ни один эстетический феномен. Но такого рода критика также могла бы быть проведена с опорой на конститутивную для сферы эстетического «особенность» «необычность» эстетического чувства. Обычное для нашего восприятия никогда не есть эстетическая ценность, эстетическая величина. Необычное — есть то, что не оставляет нас равнодушными, что несовместимо со «спокойным пребыванием при». Необычное (прекрасное, безобразное, ужасное, ветхое, мимолетное) выводит нас в сферу собственно эстетического опыта . Именно необычайность эстетического опыта делает возможным углубление в созерцание предмета (как прекрасного, ветхого, юного, возвышенного...) или, напротив, отвращает от предмета (как безобразного, уродливого, страшного). Именно необычайность делает эстетическое расположение автономным, освобождает нашу чувственность от ангажированности внешними ей прагматически-жизненными и познавательными целями . Говорить о незаинтересованности эстетического видения (и — шире — эстетических расположений вообще) и можно, и нужно, но при этом следует помнить, что речь идет о незаинтересованности (в момент эстетического расположения) внешними эстетическому чувству и его эстетическому смыслу предметами, но ни в коем случае не об экзистенциальной незаинтересованности .