Дарон Аджемоглу - Узкий коридор

Тем не менее основной силой, задающей направление китайской экономики, в итоге стало влияние сверху вниз. Согласно Дэн Сяопину, политическая власть должна была сохраниться в руках Коммунистической партии, с большим, чем при Мао, упором на мораль. В действительности наблюдается поразительная параллель между меритократическим принципом, согласно которому Компартия привлекает к управлению государством лучшие таланты, и имперской бюрократией более ранних империй, также привлекавшей к управлению государством лучшие умы Китая. Под руководством партии эта система должна была создать достаточно пространства для развития экономики. В каком-то смысле она сработала блестяще. Китай стал второй по величине экономикой мира, и его эффектный рост – в среднем 8,5 процента с 1978 года – предмет зависти любого мирового лидера.

Также невозможно отрицать тот факт, что значительно улучшились экономические возможности и стимулы. Китай стал обществом предпринимателей, и несколько основателей и менеджеров самых успешных китайских корпораций, включая Джека Ма из «Алибабы», происходят из скромной среды провинциальных городов (девять из десяти китайских бизнесменов родом из провинциальных городов, и только один родом из одного из шести крупнейших городов – Пекина, Шанхая, Гуанчжоу, Шэньчжэня, Чунцина и Чэнду). Китай точно не смог бы достичь подобного уровня развития за четыре десятилетия без такого расширения возможностей и стимулов. И все же это деспотический рост под эгидой государства и в зависимости от прихоти государства; невозможно быть уверенным, что моральное лидерство Коммунистической партии всегда будет указывать в направлении продолжительного экономического роста. Всегда есть вероятность, что необузданной властью воспользуются для личной выгоды и уничтожения потенциала экономического роста. То, как использование власти в личных целях может подорвать инициативы, иллюстрирует закрытие рынка Сюшуй в Пекине в 2004 году. Это был процветающий рынок под открытым небом, спонтанно образовавшийся в 1985 году, когда правительство ослабило регуляцию торговли и рынков. К 2004 году он стал одной из самых оживленных торговых точек города; его ежедневно посещали от 10 до 20 тысяч человек, а оборот составлял 12 миллионов долларов. В том же году чиновники решили закрыть рынок и перенести его в закрытое место. Новое место построил и владел им новый предприниматель с нужными политическими связями, который выставлял на аукцион право заниматься коммерцией на этом рынке. Одна из ставок достигала 480 тысяч долларов. По сути, подобно тому как императоры династии Мин поступили с торговцами солью, чиновники экспроприировали имущественные права старых держателей палаток и перевели их в нечто совершенно другое. Нет причин не предполагать, что некоторую выгоду получили и представители местной администрации.

Другой недавний пример того, как политические факторы блокируют экономическую деятельность, – пример «поселковых и деревенских предприятий» (ПДП). ПДП были инновацией в 1980-х годах и представляли собой преимущественно частный бизнес, но часто во владении местных чиновников. Предпочтительное среди экономистов объяснение успеха такого устройства заключалось в том, что в силу несовершенства китайских институтов, коалиция с местными чиновниками позволяет предпринимателям защищать свои права на собственность. Но начиная с середины 1990-х ПДП начали приходить в упадок, а к следующему десятилетию полностью исчезли. Причиной тому, по всей видимости, стал не естественный переход к более эффективной экономике, а тот факт, что национальные политики сделали выбор в пользу более крупных государственных предприятий, которым не нужно конкурировать с преимущественно сельскими ПДП. ПДП было приказано сосредоточиться на сельских делах, и им ограничивали кредиты. Их вытеснили политическим решением. Это лишь одна из граней более общей проблемы – права на собственность в Китае до сих пор определяются политикой, и там нет ни независимой судебной системы, ни попыток применения закона в равной степени к политическим элитам, как это было и в императорскую эпоху. Остается надеяться на то, что моральное лидерство Политбюро КПК или, что лучше, связи с нужными чиновниками не исчезнут слишком резко. Чтобы поддерживать свои права на собственность, предпринимателям приходится становиться частью государства и поддерживать с ним хорошие отношения, точно так же как это делали коммерсанты эпохи Цин. Это помогает объяснить невероятное расширение Компартии в последние двадцать лет. Многие ведущие бизнесмены, включая Джека Ма, – члены партии.

Согласно другой параллели с прошлым, коммунистическое государство продолжает опасаться волнений и политической нестабильности. В 2005 году, когда провинции сотрясало недовольство сельских жителей, Коммунистическая партия ответила на это упразднением налога на землю – примерно так же, как цинское правительство заморозило номинальные суммы земельного налога в 1713 году. Крупной проблемой цинского государства была невозможность собирать достаточно налогов для предоставления общественных услуг. Пока что быстрый экономический рост решал эту проблему и позволял китайскому государству широкомасштабное создание новой инфраструктуры. Но что случится, когда экономический рост замедлится? Компартия построила свою легитимность на продолжительном экономическом росте и на своем моральном лидерстве. Ее нынешний генеральный секретарь Си Цзиньпин любит цитировать Конфуция и сравнивать себя с Полярной звездой. Но все может измениться, особенно если Си Цзиньпина и китайское руководство перестанут почитать так, как они ожидают. Вполне правдоподобна вероятность того, что экономический рост и сопровождающая его социальная трансформация будут объявлены факторами политической дестабилизации и партия сделает крутой поворот в ущерб экономическим переменам, поскольку они будут сочтены политической угрозой. Например, реформы Дэн Сяопина едва не были обращены вспять после протестов на площади Тяньаньмэнь 1989 году; тогда коммунистическая элита порицала экономические реформы и социальные изменения, внесенные ими в продемократическое движение.

Конечно, можно надеяться, что Китай в конечном итоге перейдет к обществу, менее обеспокоенному ростом и порядком, и в большей степени обеспокоенному свободой и большей надежностью. Известный аргумент в социологии, который иногда называют «теорией модернизации», предполагает, что по мере того, как государство богатеет, оно становится свободнее и демократичнее. Можем ли мы ожидать подобной трансформации от Китая? Вряд ли. Почти две с половиной тысячи лет путешествия по деспотическому пути, вдали от коридора, подразумевают, что смена направления вряд ли будет плавной, и любая надежда на «конец истории» в Китае, скорее всего, останется фантазией. (Свидетельства других стран также не поддерживают оптимистический настрой теории модернизации.)