Роберт Каплан - Политика воина

Но распространение этой полиэтнической американской империи должно осуществляться умело. Единственная война со значительными потерями среди американцев (например, в Тайваньском проливе) может полностью погасить стремление общества к интернационализму. Триумфализму нет места во внешней политике США. Наши идеалы должны укореняться менее жестко и более разнообразно, если мы хотим, чтобы они отвечали потребностям людей, живущих в разных уголках света.

«Демократия вредна для имперской мобилизации» из-за экономических самоограничений и человеческих жертв, которые влечет за собой такая мобилизация, предупреждает бывший советник по национальной безопасности Збигнев Бжезинский [16]. На самом деле сдерживающая сила нашей собственной демократии не дает нам возможности планировать и требовать аутентичных демократических изменений повсюду. Только тонкость и способность «предчувствовать беду» помогут Америке создать безопасную международную систему.

Чем больше расширяется наша империя, тем более сложной становится цивилизация с ее быстро увеличивающейся технической и научной интеллектуальной элитой и тем более комфортным становится чувство одиночества для государственного деятеля. Поскольку сами масштабы и усложненность американского политического и военного истеблишмента делают его весьма уязвимым, наше спасение – в людях-универсалах, которые не боятся специалистов, находящихся в их подчинении.

Истинная смелость и независимость мысли лучше всего подкрепляется примерами из прошлого, взятыми со страниц великих книг. Добродетельный патриотизм, который Черчилль почерпнул у таких как Ливий, помог ему сохранить британскую империю. Притом что наша собственная империя кардинально отличается от британской, такой источник вдохновения всегда пригодится при создании глобального сообщества.

Эффективное лидерство вечно будет одной из загадок личности. Профессор древней истории Кембриджского университета Джеймс Смит Рейд в энциклопедии «Британика» издания 1911 г. так представлял несправедливо раскритикованного римского императора начала I в. н. э. Тиберия:

Результатом его непостижимости стали широко распространенные неприязнь и подозрения. Но за его панцирем всегда скрывался мощный интеллект, холодный, ясный, вскрывающий любое притворство. Мало кто обладал таким проницательным умом, и он, вероятно, никогда не обманывался по поводу слабости других или собственной… Тиберий проявил себя во всех областях государственного управления скорее благодаря стараниям и усердию, нежели своей гениальности. Его мозг работал очень медленно, и он привык размышлять так долго, что многие ошибались, обвиняя его в нерешительности. На самом деле он был одним из самых сильных людей… Ключ к пониманию его личности лежит в наблюдении, которое он сделал в молодости, нарисовав себе определенный идеал римлянина, занимающего высокое положение, и строго придерживался этого идеала… Тиберий проявлял неослабное внимание к провинциям. Его любимой максимой была фраза: «Хороший пастух должен стричь овец, а не сдирать с них шкуру». После смерти он оставил подданных своей империи в состоянии такого процветания, какого они никогда не знали раньше и никогда больше не узнают [1].

За время своего правления Тиберий двенадцатикратно увеличил имперскую казну. Он отменил гладиаторские бои, запретил самые нелепые аспекты имперского культа личности, такие, например, как наименование месяцев в честь императоров. Дурная слава, сопровождающая его имя, связана в основном со вторым периодом его правления, когда постаревший император делегировал власть преторианской гвардии и «под влиянием своих страхов проявил готовность проливать кровь» [2]. С 23 г. и до своей смерти в 37 г. Тиберий постепенно превратился в худшего из тиранов. Он построил темницы и пыточные камеры на острове Капри, где он жил, и окружил себя свитой охранников и подхалимов. Жестокость его была просто непомерной, что, возможно, объясняется психическим заболеванием. Только первая часть его правления – с 14 до 23 г. н. э. – может быть представлена как образец умелого руководства. Это всего девять лет. К сожалению, в те времена Римская империя не знала механизма мирной передачи власти.

Тиберий сохранил институты и границы империи такими, какими достались ему от предшественника, императора Августа, и сделал их достаточно стабильными, чтобы пережить выходки своих преемников, в частности Калигулы. «Он был реалистом, даже пессимистом, не строившим иллюзий относительно человеческой природы, человеческого предназначения и политики» [3], – пишет современный историк из Оксфорда Барбара Левик. Он построил не много городов, присоединил не много территорий и не потворствовал прихотям масс. Но он укрепил территории, уже принадлежавшие Риму, создав новые военные базы, и сочетал дипломатию с угрозой применения силы, чтобы сохранять мир, предпочтительный для Рима [4]. «Суровый взгляд Тиберия на человеческую природу – основа его уважения к закону», – пишет Левик. Тиберий понимал, что в существующих обстоятельствах римский сенат может чувствовать себя в безопасности только благодаря огромной военной силе императора. Впрочем, именно бремя абсолютной власти привело его к психическому расстройству и стало причиной многих его ошибок и жестокостей [5].

В отличие от Черчилля или Перикла Тиберия трудно назвать вдохновляющим образцом для подражания, но его сильные стороны стоит изучать. По мнению многих историков, Западная Римская империя просуществовала так долго исключительно благодаря Тиберию. Будущие лидеры США могут и не заслужить похвалы за твердость, глубину интеллекта и способность обеспечить процветание отдаленных уголков мира под мягким имперским влиянием Америки. Чем успешнее будет наша внешняя политика, тем больше рычагов влияния в мире получит Америка. И, таким образом, вполне вероятно, что историки будущего станут рассматривать Америку XXI в. и как республику, и как империю, сколь бы ни отличалась она от Римской и всех других империй, существовавших в истории. Пройдут десятилетия, даже столетия, у Соединенных Штатов будет сто, даже сто пятьдесят президентов, а не сорок три, они войдут в длинные перечни, подобно правителям канувших в небытие империй – Римской, Византийской, Османской, – но сходство с Античностью скорее увеличится, чем исчезнет. Рим в особенности представляет собой модель гегемонии, использующей все средства, чтобы установить хоть какой-то порядок в беспорядочном мире, чему так много внимания уделяли Макиавелли, Монтескье и Гиббон [6]. Оливер Уэнделл Холмс называл своих современников-американцев «римлянами современного мира».