Люси Хьюз-Хэллетт - Клеопатра

В конце жизни бог предупредил Антония, что он его покидает. Плутарх описывает ночь накануне поражения и смерти Антония. Армия Октавия стала лагерем под стенами Александрии. Как рассказывают, внутри дворца рыдали рабы Антония, потому что он сказал им, что «неизвестно, будут ли они потчевать его завтра или станут прислуживать новым господам, между тем как он ляжет трупом и обратится в ничто». В ту же судьбоносную ночь около «полуночи... среди унылой тишины, в которую погрузили Александрию страх и напряжённое ожидание грядущего, внезапно раздались стройные, согласные звуки всевозможных инструментов, ликующие крики толпы и громкий топот буйных сатировских прыжков, словно двигалось шумное шествие в честь Диониса».

Звуки достигли внешних ворот с той стороны, где находился неприятель. «Люди, пытавшиеся толковать удивительное знамение, высказывали догадку, что это покидал Антония тот бог, которому он в течение жизни подражал и старался уподобиться с особенным рвением».

Боги покинули свои алтари и храмы в Трое накануне её падения. Афины и Иерусалим также были покинуты в трудных условиях. Императору Домициану незадолго до его убийства явилась в видении Минерва, которая сообщила, что больше не покровительствует ему. Античные боги хорошо известны своим крысиным поведением в минуты серьёзной опасности. История о том, что Антоний был оставлен своим альтер эго, богом Дионисом, покровителем династии Птолемидов, могла быть придумана как недругами (например, Октавием, который любил похваляться, что боги и фатум всегда на его стороне), так и друзьями Антония, оплакивающими поражение и вспоминающими великие дни, когда Афродита встретилась с Дионисом «ради блага Азии». Кто бы первым ни выдумал эту историю, она показывает, что имя Диониса действительно связывалось в умах с именем Антония и с имперскими притязаниями, которые он разделял с Клеопатрой.

Дионисийские элементы легко заметить и в искажённом зеркале октавиановской пропаганды. Римские писатели были глубоко убеждены в том, что они оба, Клеопатра и Антоний, были заядлыми пьяницами. Когда Октавий победил Клеопатру в битве при Акции, то, по словам Горация,

Слух о пьянстве был настолько упорным и часто повторяемым, что Антоний был вынужден ответить на него памфлетом «De sua ebrietate» («О его пьянстве»). Обвинения эти могли возникнуть в результате сознательного искажения смысла культовых ритуалов. Антоний и Клеопатра собрали вокруг себя компанию друзей. «Составился своего рода союз, который они называли «Союзом неподражаемых», и что ни день, они задавали друг другу пиры, проматывая совершенно баснословные деньги». Современные учёные предполагают, что эта «компания друзей» могла быть в действительности союзом посвящённых в обряды дионисийского культа, а так называемые пиры были сакральными церемониями. Клеопатра носила аметистовое кольцо с выгравированной на нём богиней в состоянии экстаза. Аметист — камень трезвости, и подобное кольцо на руке символизировало трезвость. Этот изящный парадокс восходит к мистическому понятию «sobria ebrietas» («трезвое опьянение»), то есть экстатическому трансцендентному состоянию, с помощью которого вакханты достигают мудрости и умиротворения. Поэтому в ритуалах дионисийского культа вино использовалось как в физическом, так и в метафорическом смысле для облегчения растворения сознания в неистовом религиозном экстазе. В легендах о знаменитом пире Клеопатры легко прослеживаются отголоски сакральной подоплёки ритуалов вакханалий.

Постоянные упрёки Антонию по поводу потери им мужественности можно также отнести к природе бога Диониса, который имеет двойственную сексуальную идентификацию. В дионисийской диаде женская сторона (Клеопатра) обладает такой же силой и авторитетом, что и мужская. Дионис, что необычно для греческих богов, почти всегда изображается в длинных одеждах. Сопровождающие его сатиры демонстрируют фаллос, но сексуальная принадлежность самого бога остаётся тайной. Согласно мифам, он был воспитан нимфами, спрятавшими младенца в пещере и кормившими его мёдом. Окружённый с малолетства женщинами, бог вырос изнеженным и женоподобным. Он даже носил женскую одежду, подобно Гераклу-Антонию на службе у Омфалы-Клеопатры. Повзрослев, Дионис путешествовал по миру в окружении следующих за ним менад и вакханок, которые либо носились по горам с дикими криками, либо сопровождали его с музыкой и пением. Если в мифах Дионис был окружён менадами, То на земле его культ всегда имел поклонниц женского пола. Октавий, ругая Александрию, город, где мужчина теряет свой мужественный облик и становится женоподобным, скорее всего, подразумевал, что там почитают культ Диониса. Его пренебрежение к Антонию, всегда окружённому толпой женщин и евнухов, отражает неприязнь, вызванную отчётливо феминистическим характером культа Диониса. Презрительно отзываясь об Антонии, Октавий поворачивает в свою пользу тот факт, что Антоний и Клеопатра почитают бога, чьё безудержное плодородие проистекает из его андрогинных характеристик.

Амбивалентная природа Диониса стирает различие между полами, а дионисийские мистерии, с их стремлением через неистовое буйство жизни достичь единения со всей живой природой, рушат все привычные модели упорядоченной иерархии, в которой род людской является венцом творения. Они нивелируют также и социальные, и политические структуры. По словам Ницше, «общество и государство, и вообще все обычные связи между людьми уступают место переполняющему чувству единения, ведущему назад — к истинному сердцу природы». Анархический аспект дионисийских торжеств подводит к другой теме, которую Октавий старательно муссирует: Антоний, в противовес герою Энею, забыл все свои обязанности перед семьёй и обществом и потерял чувство политической ответственности, стоило ему оказаться в этой неведомой, забытой богом Александрии. Сразу после встречи с Клеопатрой, как говорит Аппиан, «интерес Антония к общественной жизни пошёл на убыль». Плутарх пишет: «В Александрии он вёл жизнь мальчишки-бездельника и за пустыми забавами растрачивал и проматывал самое драгоценное... достояние — время». Игнорируя совершенно очевидный факт, что оба — и Клеопатра, и Антоний — были весьма честолюбивы и энергично участвовали как раз в политике, они обвинялись (как дионисийская пара) в полном отсутствии связи с социальной жизнью. Для римского аполлонистического мышления это звучало как угроза и было абсолютно неприемлемо. Недаром Октавий с гордостью говорит, что Аполлон — его идеал. В то же время дионисийские черты придавали истории Антония и Клеопатры особую привлекательность. У аполлонистического типа, полного чувства долга, обязательности и умеренности во всём, дионисийская лёгкость и бесшабашность вызывала чувство подспудной зависти, хотя безусловно, что цель дионисийских мистерий — полное растворение личности, потеря личностного я — приводила приверженцев Аполлона в крайний ужас.