Люси Хьюз-Хэллетт - Клеопатра

Данный стихотворный отрывок уже принадлежит к апокалиптической традиции, которая во множестве фрагментов представлена в Ветхом и Новом Завете. В эпоху римского владычества евреи ожидали пришествия Мессии, который не только стал бы во главе нации, не только был бы царём над евреями, но являлся бы также сыном Бога.

Таким образом, в пророчествах Сивиллы есть предсказания относительно будущего великого лидера и освободителя Азии. Среди многих общих для таких произведений образов описания чужеземного гнёта и выражения стремления к свободе встречаются интересные конкретные исторические детали, касающиеся реальных ситуаций, например связанных с римским триумвиратом или с жизнью египетской царицы. Такие пророчества могли быть написаны при жизни Клеопатры с целью отождествить её с мистической Царицей, которой предназначено спасти мир и установить царствование Золотого века.

К моменту встречи на Кидне Клеопатра была вдовой — оба её брата-мужа были мертвы, — и не выходила вновь замуж, хотя возможность такая была. Она являлась обещанной Вдовой — надеждой Азии на грядущее освобождение. Её появление в Тарсе означало некую загадку, не имеющую ничего общего с игривым переодеванием. Это был торжественный и ответственный момент — она намекала, что, поскольку является той самой Вдовой, могущественной царицей, Антоний может принять на себя роль бессмертного владыки или Всевышнего Господа и поделить с нею власть над миром.

Итак, Антоний был Новым Дионисом, Клеопатра — его супругой Изидой-Афродитой. Октавий между тем идентифицировал себя с Аполлоном. Согласно слухам, которые, вероятно, распускались его роднёй с тем, чтобы заинтересовать Цезаря, он был под покровительством Аполлона с момента своего зачатия. Светоний пересказывает легенду о том, как мать Октавия «Атия однажды в полночь пришла для торжественного богослужения в храм Аполлона и осталась там спать в своих носилках, между тем как остальные матроны разошлись по домам; и тут к ней внезапно скользнул змей, побыл с нею и скоро уполз, а она, проснувшись, совершила очищение, как после соития с мужем. С этих пор на теле у неё появилось пятно в виде змеи... а девять месяцев спустя родился Август и был по этой причине признан сыном Аполлона... а её мужу Октавию приснилось, будто из чрева Атии исходит сияние солнца». С подачи родственников Октавий уже во взрослом возрасте утверждается в роли Аполлона и строит ему храм на Палатинском холме в Риме. Похоже, что, как и Антоний, он также стремится показываться на публике в одеяниях выбранного им божества. По свидетельству Светония, «тайное пиршество, которое в народе называли «пиром двенадцати богов», также было у всех на устах: его участники возлежали за столом, одетые богами и богинями, а сам он [Октавий] изображал Аполлона».

После победы в сражении при Акции Октавий приказал воздвигнуть там на мысе храм, посвящённый Аполлону. На месте, где стоял его шатёр, был поставлен специальный алтарь. В поэмах почитателей, где воспевалась славная победа, имя Октавия постоянно связывалось с именем его божественного покровителя. «Всё сбудется по реченью Аполлона», — заявляет Проперций. Вергилий, описывая битву при Акции, сообщает, что все египтяне и арабы при одном взгляде на Аполлона впали в ужас и обратились в бегство.

После триумфального возвращения в Рим Октавий (по поэме Вергилия) получает дань с покорённых народов, «сидя на белоснежном сверкающем пороге храма Аполлона». Римлян могло возмущать, что Клеопатра и Антоний сами причислили себя к божествам. Октавий, претендовавший на лидерство в Риме, никогда сам не ссылался на божественное покровительство.

Итак, с одной стороны — Октавий-Аполлон, мужское божество, символизирующее умеренность, свет, интеллектуальный порядок; с другой — Клеопатра и её супруг Антоний-Дионис, символ буйства и несдержанности сил живой природы. Эту противоположность божеств-покровителей использовали в своей борьбе и Антоний, и Октавий, но она полностью выпала из поля зрения последующих поколений писателей. Современники, стремясь принизить и лишить всякого значения претензии Антония, насмехались над тем, что он сам приписывал себе божественные черты, а в эпоху христианства об этом уже и не вспоминали. В Средние века, когда представление о греко-римской мифологии было настолько расплывчато, что сэр Ланселот, Юлий Цезарь и Геркулес все считались «древними рыцарями», противопоставление Аполлона и Диониса вообще потеряло всякое значение. Не преуспело в этом и Возрождение. Шекспир, драматизируя момент, когда удача отворачивается от Антония, вкладывает в уста солдат, что слышат внезапно перед битвой музыку из-под земли, следующие слова:

И только относительно недавно, после воззваний психоанализа о необходимости тщательного исследования мифов и после прозрений Ницше по поводу Аполлона и Диониса (которые подтвердились позже исследованиями археологов и культурологов), была воссоздана та культурная атмосфера, в которой могло существовать и иметь значение подобное противоборство. И если даже оставить в стороне Антония, всё равно Клеопатра и Октавий извлекли из этого противопоставления максимум возможного.

Ницше описывает два способа отношения к неизбежности смерти. Аполлонистический путь лежит через личностную сублимацию и через любовь к порядку и красоте. Мужчина аполлонистического склада достигает умиротворения путём самодисциплины, культивируя в себе самом наиболее утончённые, наиболее далёкие от бренной плоти черты. Таким образом он отделяет себя от животного биологического аспекта своей природы и преодолевает свою низменность. Дионисийский путь ведёт в противоположном направлении. Это путь отказа от индивидуального субъективного восприятия и примирения с очевидностью индивидуальной смерти путём воссоединения со всей живой природой, выхода за границы индивидуального и ощущение себя частью неразрушимого и неуничтожимого природного цикла смерти и возрождения.

Мы можем только догадываться, в какой мере эти идеи использовались Клеопатрой и Антонием сознательно, но совершенно очевидно, что эта тема занимала почётное место в их «рекламных шоу». Афиней сообщает, что Антоний принимал гостей в искусственно сделанной пещере, с пологом, увитым плющом, по стенам висели тамбурины, козлиные шкуры и другие принадлежности вакхических празднеств. После победы в Армении над царём Артабазом в 34 году до н. э. он привёз пленного царя в Александрию. Возвращение отмечалось пышной церемонией. Октавий умышленно интерпретирует въезд в Александрию как якобы римский триумф, чтобы обвинить Антония, что «почётный и торжественный ритуал его родины» он справлял в чужом городе. В действительности ничего подобного не было. Веллий Патеркул подробнейшим образом описывает церемонию. «Он приказал величать себя новым Либер Патером [одно из латинских наименований Диониса]. Украшенный листьями плюща и с золотой короной на голове», он въехал в город «на повозке, подобно Вакху». Это не был римский триумф, это было дионисийское шествие с присущими ему атрибутами. Александрийцам оно должно было напоминать празднества Птолемеи. Как сам бог Дионис, Антоний прибыл с Востока и был торжественно встречен Клеопатрой-Изидой-Афродитой, его божественной сестрой-женой.