Грэм Робб - Жизнь Гюго

Более заметными стали перемены, произошедшие с Гюго в обиходной жизни. Как обычно, когда его мозг был чем-то занят, у него начинали болеть глаза. Кроме того, Жюльетта в письмах упоми нает о боли в его «бедной коленке». Возможно, колени болели от долгих молитв, ведь теперь он молился каждый день. Кроме того, он стал крайне грубым, ворчливым и начал храпеть {693}.

В его голове роились суеверия. Когда Адель и дети поехали погостить к брату Абелю в Версаль, Гюго потребовал, чтобы они вернулись либо в четверг, либо в субботу: «Ты знаешь, как слаб и боязлив я стал после удара, который только что нас поразил, и мне не хотелось бы, чтобы мы встретились в пятницу». Убеждение, что все вещи взаимосвязаны, говорит о том, что Гюго всегда был склонен к суевериям. Теперь, когда он понял, что Бог может быть жестоким, он решил вмешаться лично.

Письмо, посланное в Версаль, стало одним из самых длинных писем, написанных в первые дни после несчастного случая, и его самая длинная часть была воспринята некоторыми как подтверждение того, что он – бессердечный эгоист, поглощенный своими мелочными нуждами: «В субботу, уезжая, вы с Шарлем забрали мой зонтик. Поищи его. Узнать его легко. У него простая деревянная ручка, желтая, узловатая. Найди его и проследи, чтобы он не потерялся» {694}.

Если рассматривать его письмо с более милосердной, фрейдистской точки зрения, возможно, тревога за зонтик как-то связана с новой темой беззащитности перед стихиями. После гибели Леопольдины он написал о туннеле, сооруженным Брюнелем под Темзой (крошечная щель, в которую хлынут роковые воды) {695}, а также элегию «Вилькье» (À Villequier): «Могила, которая сомкнется над мертвыми, / Открывает небесный свод», «Слабый, как мать, / Стою на коленях у Твоих ног под Твоими разверстыми небесами».

После зловещего события трем оставшимся детям Гюго приказали не следовать непорочному примеру их святой сестры. Маленькую Деде постоянно ругали, когда она заикалась: «Маленькой девочке еще можно заикаться; девушке нельзя» {696}. В отсутствие старшей сестры Адель Вторая начала расцветать. В 1843 году Бальзак назвал ее «величайшей красавицей из всех, кого я когда-либо увижу» {697}. Но Адель Вторая была темным цветком; траур шел ей, и уже тогда в ней ощущалось что-то странное, напряженное. Она жила в густонаселенном мире фантазий, которые лишь разрастались из-за неотступной отцовской опеки.

Трагизм всего семейства произвел сильное впечатление на Чарлза Диккенса, когда он побывал у Гюго в 1847 году. По сравнению с трепещущими героинями его романов женщины Гюго казались ему черными воронами, которым он нашел место в своем музее: «Больше всего меня поразил сам Гюго, который выглядит Гением, кем он определенно и является; он очень интересен с головы до ног. Его жена – красивая женщина со сверкающими черными глазами; она выглядит так, словно способна отравить ему завтрак, если у нее появится такое настроение. Есть еще дочь, похожая на мать, лет пятнадцати или шестнадцати, с такими же глазами, с почти не прикрытой верхней частью туловища. Я бы заподозрил, что она носит под корсетом острый кинжал, но, судя по всему, никакого корсета на ней нет. Сидя среди старых кольчуг, старых гобеленов, старых сундуков, мрачных старых стульев, столов, старых балдахинов из старых дворцов и старых золотых львов, которые катают старые золоченые мячи, они производят самое романтическое впечатление и кажутся персонажами какой-нибудь его книги» {698}.

Чутье Диккенса лежит не столько в его даре воскрешения призраков и в их последующем комическом изгнании, сколько в распознавании опасного запаха секса – единственного благовония, способного отпугнуть смерть. В том году за Аделью Второй ухаживал скульптор Клезенже {699}. Он известен тем, что сделал слепки мадам Сабатье, любовницы Бодлера. Кроме того, Клезенже изваял скульптуру «Вакханка, отдыхающая на виноградных лозах»; возможно, он лепил «Вакханку» по памяти с мадемуазель Гюго.

После смерти старшей дочери Адель Гюго все больше сближалась с Огюстом Вакери и соседом, Теофилем Готье. В теплых, но властных письмах она приглашала «несносного» Готье на местные купальни или ругала его за то, что по вечерам у него остывает шоколад. Упорные слухи приписывали Адели Гюго роман с деверем дочери. Одно из стихотворений Вакери в самом деле похоже на зашифрованное описанием утренних визитов Адели Гюго в его спальню; по слухам, их дружбу поощрял сам Гюго {700}. Он тоже жаждал свежего вливания жизни и стремился одержать нравственную победу над смертью. За это ему потом придется очень дорого заплатить.

С женщиной, которую все называют «мадам Биар», Гюго познакомил общий друг. Скорее всего, знакомство состоялось в 1843 году {701}. Она была известна тем, что стала первой француженкой, посетившей Шпицберген, в 700 милях за Северным полярным кругом. Экспедиция стала добрачным медовым месяцем с художником Огюстом Биаром, «человеком с вялыми прихотями», если верить бодлеровскому «Салону 1846 года» {702}. Огюст был на двадцать лет старше Леони. Хотя он пылко ревновал ее, видимо, обмануть его оказалось нетрудно.

В описаниях Гюго характера Леони Биар почти не видно. Все затопляет волна мощного сексуального желания. Другие писатели считали ее остроумной, храброй, хорошо образованной женщиной; она сама шила платья себе и своей ручной обезьянке Мунисс {703}. Только Флобер пишет о ней без восхищения: «В ней есть что-то от гризетки… возможно, это блюдо не для гурмана» {704}. Правда, Флоберу в то время было всего двадцать три года. Если верить подробным, детальным описаниям мужчин-знатоков, у нее были светлые волосы, которые она распускала, щеки, аппетитные, «как спелые персики», «гибкие ноздри» и пухлые губы. Гюго сравнивал ее глаза с бриллиантами. Обращение «мадам Биар» подразумевает женщину зрелого возраста. На самом деле Леони была всего на четыре года старше Леопольдины. В 1844 году, когда они с Гюго начали тайно встречаться, она была беременна второй дочерью и надеялась получить от Биара право на раздельное проживание.

Леони стала приятным поводом отвлечься и одновременно вызовом. Позже она описывала, как Гюго пытался ее соблазнить; судя по всему, осада была долгой и трудной. Леони постоянно прерывает попытки Гюго расстегнуть на ней платье: сначала она думает о муже, потом о своих детях и в конце концов вспоминает Бога. Наконец, истратив все силы, Гюго вздыхает: «Теперь ты можешь безбоязненно лечь рядом со мной».

Несколько писем Гюго к Леони Биар сохранились лишь потому, что он переписывал собственные страстные послания перед тем, как отнести их на почту. Правда, он всегда добавлял из предосторожности фразу: «Он сказал ей…» – на тот случай, если письма попадут не в те руки. Чтобы добиться необходимой искренности, он перечитывает шесть тысяч писем, полученных им от Жюльетты. Но даже в новом контексте фразы из его писем носят на себе отпечаток характера. В письмах к Леони довольно ярко проступают черты Жюльетты.