Сонали Дераньягала - Волна

Может быть, и не страшно; но мне так остро их не хватает, что это сводит меня с ума. Теперь я позволяю себе почувствовать утрату и безмерно тосковать по ним, по крайней мере иногда. Я меньше сдерживаю свое горе. И вот я лежу под яблонями в нашем саду, на коврике, на котором до сих пор видны пятна от семейных пикников, и гляжу на две пустые кормушки для птиц. Когда-то Стив приладил их здесь, на ветках. Больше всего на свете я хочу услышать, как мои мальчики болтают субботним утром, насыпая в кормушки птичий корм.

Быть может, прорвавшаяся наружу тоска приносит мне некоторое облегчение. Когда я пыталась ее заглушить, особенно здесь, в этом доме, боль не делалась слабее. В мои первые приезды сюда, особенно по вечерам, их отсутствием словно бы веяло от стен и деревьев; пустота всякий раз била меня под дых. Теперь уже не так. Их отсутствие кажется не таким тяжелым, не таким свинцовым. На ночь я надеваю саронг Стива и вспоминаю, как пыталась хоть немного отодвинуться, когда муж во сне закидывал на меня руки и ноги. Как мне хочется ощутить его рядом! И воспоминание о нем согревает меня, помогает вынести пустоту в кровати.

Заново их узнавая, собирая воедино нити нашей жизни, я обретаю отчасти и себя. Ко мне возвращается ясность ума. В голове уже не крутится неотвязный вопрос: «Неужели и правда я была их матерью?» Возможно ли, чтобы такая огромная часть жизни вдруг оказалась не моей?

Становится легче, когда я впускаю в душу их свет.

Стена в гостиной до сих пор пестрит красными черточками — это мы измеряли рост сыновей. При виде неровных отметин я моментально возвращаюсь к себе тогдашней. Никаких сомнений не осталось. Это я улаживала бурные споры о том, кто вырос больше. Это я ругала Малли за то, что приподнимается на цыпочки, стараясь быть повыше, и елозит пятками по слегка облупленному плинтусу. Это я объясняла Вику, что глупо выпивать пол-литра молока перед самым замером: «Ты же не вырастешь сразу, прямо сейчас, правда?» Не раздумывая, я целую красные следы шариковой ручки, как поцеловала бы их макушки. Потом оседаю на пол и приваливаюсь спиной к стене.

Странно, но именно здесь, в лондонском доме, я обнаруживаю, что иногда они отпускают меня, оставляют в покое. В зеленых сумерках нашего сада я замечаю, как по ободку моего бокала с вином бежит крохотный паучок, и вдруг вспоминаю: мы переехали в этот дом таким же зеленым летом.

Был один из редких для Лондона жарких июньских дней — точь-в-точь как сегодня. Я всегда мечтала жить в одном из этих чудесных эдвардианских домов — их красные кирпичные фасады так нарядно смотрятся в ясную погоду. И вот мы нашли идеальный вариант: светлый, уютный, крепенький домик, которому нипочем наша вечная суматоха. На первое время можно смириться с недостатками, например с кричащим горчично-зеленым ковром в холле, словно взятым из какого-то паба середины семидесятых. Конечно, скоро мы сдерем его и восстановим оригинальную плитку, но это может подождать.

Как наяву, вижу наш первый вечер в доме. После ухода грузчиков Стив растянулся на лужайке, закинув руки за голову, и блаженно подставил лицо закатному солнцу. Вик и Малли, которым тогда было четыре с половиной и почти два, принялись играть в прятки среди коробок и сумок. Они слегка растерялись, потому что уехали от приятелей, живших в соседнем дворе. А Мейли, наша няня, настаивала, что надо непременно приготовить кирибати [24] Кирибати (kiribati) — рисовая каша, сваренная в кокосовом молоке с медом, обычно подается на завтрак как десерт. и вскипятить молоко в новом глиняном горшке — на удачу. Чтобы удачи было побольше, Стив решил включить сборник духовной музыки, который моя мать прислала из Коломбо. Он поставил его на повтор, и в конце концов я убрала звук, чтобы грузчики не отвлекались на песнопения буддийских монахов.

Всей семьей мы прожили в этом доме три с лишним года, но так и не сподобились сменить ковер в холле. Однако у нас были большие планы: по возвращении со Шри-Ланки мы собирались взяться за капитальный ремонт и расселить мальчиков по отдельным комнатам. Обустроив чердак, мы со Стивом получили бы два кабинета.

Теперь с каждым приездом мне все сильнее режет глаз отвратительный ковер в холле. Но могу ли я его выкинуть? Ведь каждое утро, надевая ботинки, мальчики садились на него. Каждый день швыряли на него курточки, придя из школы. И все-таки дело сделано: ковра больше нет. Избавившись от него, я тут же принялась себя ругать. Как можно было взять и уничтожить их следы? Но мне очень нравился мой новый пол. В холле сразу стало намного светлее. Да какая вообще разница? Их больше нет. Так что я тут делаю? Играю в кукольный домик?

Малли часто играл в домик со своей подружкой Александрой. Именно этим она и занялась, когда оказалась у меня в гостях впервые после волны. Она прошла прямо в детскую, раскопала в углу кукольный домик и села с ним, будто ушла отсюда буквально накануне. Алекси сказала, что сразу его вспомнила, хотя в последний раз была в этой комнате четыре с лишним года назад, а самой ей тогда было всего лишь пять.

В долгие первые месяцы после волны я не могла даже слышать имена друзей Вика и Малли. А когда мы вновь начали видеться, очень боялась напоминаний о том, какими могли бы стать мои сыновья — и какими уже никогда не станут. Теперь мы часто встречаемся. Девочки всегда сияют, завидев меня; их кипучая энергия мне в радость. Благодаря им мои мальчики становятся настоящими — уже не теми бесплотными, размытыми образами, что в первые годы после потери.

Кристиана и Александра обязательно заходят в гости, когда я возвращаюсь домой. Они помогают мне полить сад, я помогаю им с уроками. Они надевают боксерские перчатки Вика и вовсю молотят по дверям. Играют на тамбурине Малли. И я вспоминаю, как он суматошно, но с удивительным чувством ритма кружился на месте под саундтрек к фильму «Лагаан» — с импровизированным тюрбаном на голове и тамбурином в руках, — пока окончательно не выбился из сил и не рухнул на пол.

Теперь с меня нечего взять как с матери. Я не могу дать этим девочкам Вика, чтобы он рассмешил их глупыми шутками. Не могу дать им Малли, чтобы они с Алекси строили планы пожениться — «зажениться», как говорил сын. Вик удивлялся: «Мал, ты ненормальный. Зачем тебе жениться? Жена будет тобой командовать. Будет на тебя орать сверху из окна, когда ты пойдешь на работу». Бог его знает, откуда у старшего сына взялись такие представления о браке.

Сейчас девятилетняя Алекси сидит у нас в гостиной. На ней точно такой же красный форменный свитерок, какой носили в школу мои дети. С рукава свисает длинная нитка — манжет разлохматился, как всегда бывало у Вика с Малли. Я гляжу на нее и на миг перестаю понимать, в какой я жизни — той или этой?