Аллан Фромм - Способность любить

Самодисциплина помогает справляться с болезненными эмоциями. Проявления горя, разрешаемые в других куль­турах, например вопли неаполитанской матери над мерт­вым сыном, нами воспринимаются как нечто угрожающее. Мы справляемся со своими эмоциями не обязательно луч­ше, но по-другому.

Даже когда мы счастливы, мы тоже проявляем сдержан­ность. Этого мы ожидаем не только от себя, но и от других. Это требование подразумевает, что в чувствах есть что-то нехорошее: или ребяческое, или примитивное, или животное, во всяком случае что-то неловкое. Когда человек в гневе или протесте стучит кулаком по столу, окружающие под­прыгивают — он ведет себя как грубиян. Но романтическо­му влюбленному позволено свободно выражать чувства и делать это настолько драматично, насколько он способен. И только из-за одной этой свободы можно позавидовать романтической любви.

Свобода выражения чувств — теперь часть нашей поли­тической традиции. Американская и французская револю­ции обосновали ценность индивида, вплоть до его самых раздражающих чувств. Так, по крайней мере, утверждается в принципе, и права индивида тщательно защищены на­шей Конституцией, первыми десятью поправками к ней, а также множеством судебных решений.

Однако столетиями существуют также неписаные за­коны, ограничивающие проявления чувств. Это тонкие социальные силы, стандарты поведения, которые застав­ляют нас сдерживать эмоции. Сегодня, когда мы лучше понимаем, что происходит со сдерживаемыми эмоция­ми, мы стараемся разрешать детям выражать самые силь­ные чувства.

Совсем недавно ребенка, который сказал что-то неува­жительное отцу или матери, пороли или мыли ему рот с мылом. Сегодня мы не одобряем наказания. Если ребенок никогда не проявляет сильные чувства, это означает, что мы слишком его контролируем, слишком авторитарно вос­питываем.

Детским психологам пришлось бороться за свободу про­явления чувств ребенком. Пришлось учить родителей ра­зумно подходить к этой свободе, потому что мы не можем ради свободы самовыражения допустить физически вред­ное или опасное поведение. Однако, даже став взрослыми, мы и себе и другим позволяем лишь очень небольшие От­клонения.

Романтический влюбленный является великолепным исключением из всего этого. В любви чувства не нуждают­ся в отрицании. В любви мы позволяем себе отчетливо осоз­навать их. Мы живем ими, усиливаем их, культивируем и, конечно, выражаем — перед любимой, друзьями, а если выразить их не перед кем, перед самим собой. Влюблен­ным позволено также разговаривать с собой, не бросив ни тени на уверенность в своей разумности.

Когда влюбленный выражает свои чувства, сами чувства становятся более респектабельными. Мы очарованы их вы­ражением и, возможно, даже испытываем ностальгию. Когда выражаются другие чувства: гнев, враждебность, горе, мы считаем их угрожающими. Но не любовь. Когда в комнате, полной народа, мы видим двоих молодых людей, которые, не отрываясь, смотрят друг на друга, не замечая присут­ствия остальных, мы улыбаемся теплой доброй улыбкой. Мы можем подумать, что это у них пройдет, что это можно рассматривать как скоротечный недуг, мы можем цинично рассуждать об исходе, но мы не отвергаем это чувство. На­против, оно нам нравится.

Романтическая любовь дает нам еще одну свободу — сво­боду быть неловким и неумелыми. Если мы страдаем от со­знания своей неадекватности в каком-то аспекте жизни — а у кого нет такого ощущения? — мы часто перегибаем пал­ку, и наше поведение становится неловким, необычным и неуместным. В романтической любви все это считается разрешенным. Влюбленный может метаться, произносить напыщенные тирады, запинаться о собственные ноги, на­тыкаться на мебель, забывать здороваться или прощаться, забывать о делах и встречах, делать бессмысленные замеча­ния — короче говоря, выглядеть дураком в тысячах ситуа­ций, и мы его не обвиним.

Знаменитый глупец от любви — герой пьесы Ростана «Сирано де Бержерак». Огромный нос Сирано делает его стеснительным. Так что же, он старается скрываться от всех, прятаться? Напротив, изо всех сил старается быть заметным. Носит на шляпе большой белый плюмаж, ста­новится великолепным фехтовальщиком и постоянно про­воцирует дуэли, в которых может продемонстрировать свое мастерство. Он становится знаменитым хвастуном и спор­щиком. Но когда влюбляется в Роксану, не смеет ухажи­вать за ней из страха быть отвергнутым. Вместо этого он поручает изливать весь свой пыл красивому, но недалеко­му Кристиану. Он делает это великолепным литературным стилем, и поскольку Роксана способна оценить поэтичес­ки выраженные романтические чувства, Кристиан ее за­воевывает.

Несмотря на всю нелепость Сирано, мы его любим. Даже Роксана его любила, что становится ясно в последней сце­не, когда он умирает, а она целует его на прощание.

Третья свобода, которую дает романтическая любовь, это свобода от рассудительности. Романтическая любовь не критична и не разумна. Это бегство от ума и расчета. Любящий следует за своими чувствами. Он поступает в соответствии с ними, и в то же время у него есть полное оправдание. Это не его выбор, не его воля определяет путь. Он — беспомощная жертва сил, которые сильней его, сил любви. Обладая таким великолепным оправданием, он наслаждается собой и своими чувствами.

Романтический влюбленный снисходителен к себе, как кошка. Кошка не ласкает вас; когда она о вас трется, она ласкает себя. Так же поступает и романтический влюблен­ный. Он считает, что влюблен в свою избранницу, но чаще он влюблен в любовь; он наслаждается своим состоянием влюбленности, погружается в радости романтической любви.

Объектом этой любви кажется возлюбленная, но чаще он любит образ, который сам же проецировал на возлюблен­ную, как на экран. Он влюблен в собственное создание, которое является частью его самого.

Если бы он видел в возлюбленной личность, какой она на самом деле является, ему пришлось бы использовать свой разум и способность рассуждать. Он задумался бы над тем, хорошо ли она держится, способна ли удовлетворить его потребности, сможет ли дать ему тот тип общества, кото­рый ему нужен. Он даже подумал бы, хорошей ли матерью она станет для его детей.

В романтической любви он свободен от здравого смысла и рассудительности. Сантаяна описывает романтического любовника свободным, как воздух, вольным «любить то, что воображает, и преклоняться перед тем, что создает», пе­ред собственным произведением искусства. И справедливо добавляет, что «романтическая любовь — на девять десятых любящий и только на одну десятую — объект любви».