Лев Ленчик - Четвертый крик

Закон без всяких шуток запрещал делать «изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в водах ниже земли», квалифицируя сие как идолопоклонство. («Второзаконие», 5, 7–8). То есть никакого поклонения в прямом религиозном смысле могло и не быть. Как, например, в деле царя Соломона, который позволил себе блеснуть роскошью отлитых из золота львов.

Но если даже допустить налет криминальности в таком нарушении запрета, то он не более, чем форма, ритуал или, как сказал бы Ю. М. Лотман, «минус ритуал», что на языке знаковых систем мышления (а религия — одна из ярких таких систем) — одно и то же. Одним ритуалом больше или меньше, но в силах ли это нанести какой-то весомый ущерб тому неисчерпаемому идейно-содержательному богатству Торы, которое у всех на устах и с утверждения которого я начал этот очерк?

А между тем, эта малая на вид формальность была трагически раздута нами до размеров проклятия, ставшего для нас судьбоносным, поскольку час от часу вспыхивало оно пожаром возмущений и восстаний в эпоху греко-македонской и римской оккупаций. Наши мудрецы и пророки гораздо раскованней, кажется, обращались с содержательным планом Торы, на протяжении веков дискутируя те или иные ее аспекты в горячих дебатах, часто с вольным искрящимся остроумием и юмором.

Как же случилось, что в том главном, что составляет суть вероучения, мы проявляли подчас больше свободы, чем по отношению к его форме?

Да в том-то и дело, что всегда, в любом идеологическом раже, содержание идеи стушевывается, уходит в тень, на задний план, как нечто обременительное и нудное, а на роль лобового политического воспитателя проталкивается его величество Ритуал, в погонах и без погон. Диву даешься, как еще удалось нам разрешить нарушение субботы во дни вражеских атак!

А теперь посмотрим на проблему идолопоклонства с другой точки зрения. Допустим, что мое предположение о малой его распространенности неверно и наши исторические источники ничего здесь не преувеличивают. И больше того, признаем еще один факт, не учтенный мной в предыдущих рассуждениях: живя в окружении и тесном соприкосновении с языческими народами, которые поклонялись идолам, весьма легкомысленно было бы взирать на наши увлечения изображениями как на невинные шалости или сугубо эстетические забавы.

В таких оптимально опасных условиях для утверждения и сохранения веры, не допускающей многобожия, ничего не может рассматриваться в качестве мелочи, в особенности, вещи пограничных значений. Попробуй определи, где в статуэтке кончается искусство и начинается идол, требующий коленопреклоненности!

Кажется, выхода нет. Запрет на изображение более, чем оправдан.

Но что же делать тогда со столь распространенной в народе тягой к изображению, даже если она и была сопряжена с потребностью конкретизации идеи Бога? Тягой, жившей непрестанно во всех слоях общества, от царских хоромов до последней нищей хижины? Разве столь устойчивая характеристика свойств жизни и человека не достаточное доказательство правоты именно жизни, а не буквы наших, даже самых глубоких и верных представлений о ней? Или, на худой конец, не достаточный ли это аргумент в пользу поиска компромисса и реформы?

Не знаю. Мне не захочется забегать вперед и нарушать принцип хронологии, которому я намерен, насколько возможно, следовать, но в своем предыдущем очерке, о еврейских корнях христианства, я говорил уже, что реформа радикала-еврея Павла заслуживает внимания, по крайней мере, в одном. Придав Иисусу функции Бога, он впервые примирил рациональный еврейский монотеизм с примитивной языческой чувственностью. Получив единого Бога с человеческим лицом, человек веры утратил острую потребность в поклонении идолу.

Сознание компромисса придет к нам и вне христианского контекста, но с большим опозданием, но вместе с диаспорой, но после того, как за несгибаемость будет уплачено по самому дорогому счету.

Сперва Израильским царством, затем Иудейским.

Всевышний снова не внял благим на Него надеждам. И снова не поскупился на наказание.

Незадолго до гибели Израиля произошло следующее событие.

В Иудее после царя-богоотступника Ахаза, павшим так низко, что заколотил двери храма и «запретил приносить Предвечному установленные жертвы и присвоил себе все жертвенные приношения», на престол взошел его сын Езекия (715–687 гг. до н. э.). Будучи, в отличие от своего отца, богобоязненным и справедливым, он начал с очищения храма, привел в порядок «всю священную утварь» и удалил «все, что оскверняло святыню». Кроме того, в честь праздника опресноков (пасхи) он решил пригласить в Иерусалим и соотечественников из Израиля.

Посланные им пророки говорили израильтянам: «Это не для того, чтобы подчинить вас нашей власти, чего вы, конечно, не желаете, а для того, чтобы вы могли оставить свой прежний образ жизни и вернуться к древним обычаям и почитанию истинного Бога» («ИД», кн. 9, гл. 13).

Израильтяне же начали глумиться над пророками, «связали их и умертвили». Эта дерзость стоила им жизни. Они были покорены ассирийским царем Салманасаром за отказ платить дань. «Салманасар окончательно уничтожил царство Израильское, а весь народ переселил в Мидию и Персию» а «в страну Израильскую… перевел на жительство другие племена» (Там же, гл. 14).

Как видим, снова религиозное и собственно историческое объяснения событий настолько переплетены в еврейском сознании, что чрезвычайно трудно отделить одно от другого. Нет, наверно, ни одного другого народа на земле, где бы этот сплав исторического, национального и религиозного был столь прочен и неделим. Так что снова, как и при анализе причин распада государства приходится прибегать к тому же вопросу: что же произошло на самом деле? Что привело к катастрофе Израильское царство: грех идолопоклонства, раскольнический шаг к отпадению (как мы помним, также замешанный на Боге) или отказ от дани могущественному соседу?

Видимо, все три фактора, но не столь прямолинейно, как это подано теологией и историком Флавием.

В течение последних 6 лет своего существования Израильское царство, и без того достаточно слабое, поделилось на два враждебных лагеря. Одни требовали смирения до наступления лучших времен и регулярной выплаты дани, другие — непокорности и войны. Три царя были поочередно убиты в этот крошечный промежуток времени (738–732 гг. до н. э) своими подданными, — проассирийцами или анти-, — в зависимости от позиции, на которой стоял в этом вопросе тот или иной царь. Четвертый — Осия, антиассириец, — закончил свои дни в ассирийском плену.

Видна ли в таком резком, нетерпимом, воинственном размежевании карающая десница Божья? Безусловно. Но опосредованно. Источники не особенно щедры здесь на детали. Но совершенно очевидно, что оба лагеря бросали друг другу хлесткие обвинения в измене Всевышнему, в грехопадении и идолопоклонстве, доходившие до истерики, рукоприкладства и убийств, и тем измотали себя настолько, что приходится удивляться, как им все же удалось продержаться в течение трехлетней осады.