Юрий Апенченко - Пути в незнаемое

И вместе с тем — что за тайна? — каких странностей понаворотил Кант в своей космогонии!

Полюбуйтесь на рассуждения, украшающие ту часть сочинения Канта, которая уже не касается собственно образования планет, а предлагает читателю соображения о… их населении.

Без каких-либо серьезных доказательств Кант декларирует населенность живыми и даже разумными существами почти всех планет. Уверенность его в своей логической силе такова, что он пускается в исследование даже качеств наших соседей, обитателей Юпитера, Сатурна и т. д. Не могу лишить читателя удовольствия ознакомиться со способом рассуждения, которым пользовался Кант в данном случае, и прошу только вспомнить его уничижительные тирады против метафизиков, и особенно ту, где он от имени метафизиков сардонически говорит, что куда удобнее исследовать разум, который всегда рядом, чем изучать природу.

Итак, наш критический философ пишет следующее:

«…Тело обитателей Юпитера должно состоять из гораздо более легких и летучих веществ, дабы слабое воздействие Солнца на этом расстоянии могло приводить в движение эти организмы с такой же силой, с какой оно действует на обитателей более близких планет.

…Вещество, из которого состоят обитатели различных планет… вообще должно быть тем легче и тоньше, а упругость их волокон и надлежащее строение их тела тем совершеннее, чем дальше планеты отстоят от Солнца.

А поскольку чем тоньше тело, тем тоньше и дух, то …совершенство мыслящих существ, быстрота их представлений, отчетливость и живость понятий, получаемых ими через внешние впечатления, и способность связывать эти понятия между собой, наконец, проворность при совершении действий, — одним словом, вся совокупность их достоинств подчинена определенному закону, по которому они становятся тем прекраснее и совершеннее, чем дальше от Солнца находится небесное тело, на котором они обитают».

Итак, ко всем астрономическим законам Ньютона и Кеплера прибавляется еще один: «Прекрасность планетных жителей прямо пропорциональна расстоянию планет от Солнца».

А быть может, квадрату расстояния?

Как объяснить подобную игру ума?

Вероятно, теми же причинами, которые вызвали и такие, например, соображения:

«Пары, производимые Солнцем, неподвижными звездами и кометными хвостами, могут от своего тяготения падать в атмосферы планет, здесь сгущаться и превращаться в воду и в влажные спирты и затем от медленного нагревания постепенно переходить в соли, в серы, в тинктуры, в ил, в тину, в глину, в песок, в камни, в кораллы и в другие земные вещества».

Эти строки вы можете найти в одном из величайших научных сочинений мира — «Математических началах натуральной философии» Ньютона в книге III, в главе «О движении узлов Луны».

Для того чтобы не написать подобного, надо было исследовать коралл, пронаблюдать его жизнь, а может быть, даже и поставить какие-то эксперименты, надо было испробовать, можно ли путем медленного нагревания получить ил, и т. д. То же нужно сказать и о планетных жителях, судить о которых можно было бы разве только после того, как были бы определены физико-химические условия на поверхности планет. Впрочем, даже и в таком случае трудно было бы высказать обоснованное заключение, поскольку нельзя доказать, что «жизнь» на планетах может быть только в тех формах, что и на нашей Земле.

Не хотелось бы думать, что лет этак через двести, а то и меньше люди, читая нынешние, двадцатого века, научные построения, будут так же недоумевать, как недоумеваем мы, когда видим приведенные высказывания величайших умов недавнего прошлого!

Впрочем, будем надеяться, что и современники Канта не признавали за его рассуждениями о жителях Юпитера достаточной научной убедительности, какую они нашли в его космогонии.

Космогония Канта была новостью в науке, и не только в астрономии. Она рассматривала природу (в данном случае — Солнечную систему) в ее историческом развитии, в ее становлении. Она стала преддверием к дарвинизму, к диалектическому и историческому материализму…

Как же он, усмотревший исторические изменения во вселенной, не мог представить себе, что человеческое сознание, что наш разум тоже должен иметь историю.

А он принял разум как нечто раз навсегда нам данное. Он счел извечными априорные принципы познания, то есть то, что внедрялось в мозг и формировало мозг на протяжении огромных периодов.

Каким способом гравировала природа свои законы на мозговой коре, каков механизм передачи от поколения к поколению этих «априорных» принципов — мы пока не знаем.

Но мы знаем, что не чьи-нибудь, а только, а именно черты природы отштампованы в нашем сознании. Бертран Рассел утверждает даже, что кантовское представление об априорном пространстве, абсолютно пустом и бесконечном, могло возникнуть в мозгу человека, который живет в равнинной местности, вроде той, где расположен Кенигсберг.

«Я не вижу, — пишет Рассел, — как обитатель альпийских долин мог бы принять его».

Вот ведь какой материалист! Следуя тем же путем идей, можно было бы заключить, что именно в альпийских долинах, среди кривого горного рельефа, должно было возникнуть представление о пространстве, обладающем кривизной.

«Ну что ж! — мог бы сказать на это сэр Бертран. — Так оно и получается. Понятие пространства, обладающего кривизной, было введено в физику именно в альпийских долинах: Эйнштейн жил в Цюрихе и Берне, когда писал свои первые работы по теории относительности!»

Какое интересное развитие идеи о похожести творения на творца: житель равнин — одна физика, житель гор — другая! Наш Целеберримус до этого не додумался! Но если бы додумался, он, возможно, предложил бы еще звено в цепи подобных рассуждений. Он, например, спросил бы:

«А что же остается на долю жителя лесов?»

«Ха-ха! — могли бы ему ответить. — В лесу — трава, кустарник, подлесок, кроны деревьев — миллиарды листьев заполняют все, что видит глаз. Не так ли заполняют все пространство и все время „мировые точки“ в четырехмерном пространственно-временнóм континууме, который был предложен Г. Минковским и явился геометрической интерпретацией нового представления о времени и пространстве?»

«Но был ли Минковский жителем лесов? — спросил бы наш учитель с жестом предвкушения. — Ведь на территории Ковенской губернии, где родился Минковский, леса занимали всего тридцать два и шесть десятых процента! Достаточно ли это?»

И мы ответили бы ему аплодисментами.

Неизвестно, как гравировала природа свои отражения в нашем мозгу. Но нельзя ли, например, предположить, что «априорнейшая» аксиома геометрии, которая гласит, что прямая — кратчайшее расстояние между двумя точками, — есть тоже результат «местности», или, точнее, тех условий, в которых жили носители первоначального разума?