Энн Райс - Лэшер

— Как только приедем в отель, я закажу себе кофе с вишневым пирогом, — во всеуслышанье сообщил Ларк.

— И правильно сделаете, — наконец откликнулся Джеральд, словно Ларку впервые удалось сказать что-то разумное и достойное ответа.

Ларк усмехнулся про себя. «Интересно, как там Марта? — подумал он. — Есть ли рядом хоть кто-нибудь из близких, чтобы поддержать ее во время похорон Фланагана?»

ПРОДОЛЖЕНИЕ РАССКАЗА ДЖУЛИЕНА

Позвольте мне перейти к сути моего рассказа, не останавливаясь на малозначительных подробностях. Сообщу лишь, что блеклый и сонный пейзаж Доннелейта впервые открылся моему взору в 1888 году. «Воспоминания» продолжали меня преследовать, хотя теперь к ним примешивались загадочные картины, приводившие меня в полное недоумение.

К тому времени Мэри-Бет успела вырасти и превратиться в могущественную ведьму. В силе, изобретательности и глубине ума она многократно превосходила Кэтрин. Насколько я мог судить, Маргарита и даже Мари-Клодетт тоже не шли с ней ни в какое сравнение. Мэри-Бет воплощала собой новое, послевоенное поколение, женщины которого наряду с кринолинами отказались от многих предрассудков.

Моя очаровательная дочь оказывала поистине неоценимую помощь в выполнении трех моих основных жизненных задач — в заботе о благоденствии семьи, в приумножении наших богатств и поиске удовольствий и наслаждений. Она стала моим доверенным лицом, так сказать, правой рукой, а самое главное — моим единственным другом.

Что касается возлюбленных как женского, так и мужского пола, то на протяжении всех этих лет их у меня было предостаточно. Дорогая моя супруга, Сюзетта, к которой я неизменно питал привязанность, доступную моей эгоистической натуре, родила четверых детей. Я хотел бы подробнее поведать вам историю своего супружества и любовных приключений, ибо эта часть жизни мужчины с наибольшей полнотой позволяет судить о его личности. В отношении меня, во всяком случае, подобное утверждение абсолютно справедливо.

Однако же времени у меня, увы, немного. Поэтому ограничусь лишь тем, что повторю: несмотря на нежные чувства, которые я питал к жене, детям и возлюбленным, единственным моим другом оставалась Мэри-Бет. Лишь с ней одной разделял я груз знаний о Лэшере и о всех связанных с ним тайнах, обязательствах и опасностях.

В те годы Новый Орлеан был веселым городом, где процветали публичные дома, игорные клубы и прочие злачные места. Любители рискованных развлечений ощущали себя здесь весьма привольно. Я относился к их числу и, стремясь удовлетворить бушевавшие в моей душе страсти, бесстрашно окунался в самую гущу разгула. Нередко во время подобных вылазок меня сопровождала Мэри-Бет, переодетая юношей. Сыновей своих я стремился оградить от пагубных влияний и потому отправил их на восток, в престижные закрытые школы, где им предстояло усвоить все правила и науки, необходимые джентльменам, и подготовиться к вступлению во взрослый мир. Что до Мэри-Бет, то она нуждалась в наставлениях совсем иного рода, и я не видел причин ограничивать ее в постижении темных сторон жизни.

Никогда прежде я не встречал человеческого существа, наделенного умом столь пронзительным и острым, как у Мэри-Бет. Ее суждения обо всех областях бизнеса и политики поражали меня глубиной и точностью. Невозмутимая уравновешенность, проницательность и железная логика никогда ей не изменяли. Она обладала невероятно богатым воображением и не знала, что такое жалость. Но, как я уже сказал, самым главным ее достоинством был поистине выдающийся ум, способный охватить и выстроить в логическом порядке великое множество событий и явлений.

Она с юных лет сумела постичь многое из того, что оставалось недоступным для нашего призрака.

Позвольте мне привести один пример. В начале восьмидесятых годов в Новый Орлеан прибыл музыкант по имени Слепой Генри. То был истинный представитель того типа, которого я назвал бы гением-идиотом. По части игры на фортепиано он не знал себе равных. Ему было подвластно все — Моцарт, Бетховен, Готтшалк. Во всех же остальных сферах жизни Слепой Генри, в полном соответствии со своим прозвищем, проявлял поразительную слепоту, невежество и, не побоюсь этого слова, тупость, граничившую с откровенным идиотизмом.

Когда мы с Мэри-Бет посетили его концерт, она написала на своей программке несколько слов и передала ее мне прямо под носом у призрака, который по своему обыкновению был полностью захвачен музыкой. «Слепой Генри и Лэшер очень схожи по складу ума», — прочел я.

Замечание это всецело отвечало истине. Впрочем, вопрос о соотношении ума и одаренности слишком сложен, загадочен и, признаюсь, находится за пределами моего понимания. Сегодня человечество располагает куда более исчерпывающими знаниями, позволяющими судить о природе таких явлений, как гениальные идиоты, аутизм и тому подобное. Однако Мэри-Бет удалось ухватить суть натуры Лэшера: полное его неумение связать собственные знания и представления с реальным ходом жизни. Мы, живые, воспринимаем все свои знания и чувства неотрывно от естественного порядка вещей. А этот призрак был начисто лишен такой способности.

С ранних лет постигнув истинную сущность Лэшера, Мэри-Бет относилась к нему без всякого страха и тем более благоговения. Когда я предположил, что он, возможно, является духом мщения, она лишь недоверчиво пожала плечами.

Однако в отличие от меня Мэри-Бет отнюдь не презирала Лэшера — и в этом состояла главная особенность их отношений.

С появлением Мэри-Бет в жизнь призрака вошла любовь. Постоянные заботы, которыми окружал ее Лэшер, нашли у Мэри-Бет самый живой и благодарный отклик. Она питала к этому бесплотному созданию искреннюю привязанность, которой я не дарил ему никогда.

Проявления этой привязанности мне доводилось видеть неоднократно. В ответ на мои иронические суждения в адрес Лэшера Мэри-Бет всегда согласно кивала, она внимательно выслушивала все мои тщательно замаскированные предостережения и понимала меня с полуслова. И в то же время она продолжала любить его. Наконец-то я понял, почему Лэшер неизменно предпочитал женщин мужчинам. Его привлекали те особенности женского душевного склада, которые у мужчин, как правило, отсутствуют. Женщины легче влюбляются, они всегда готовы отдаться во власть очарования, а жалость по отношению к предмету их увлечения, как правило, только усиливает любовь. Все это возбуждало Лэшера и разжигало его чувственность.

Разумеется, все эти заключения были основаны лишь на моих предположениях и, возможно, обусловлены излишней пристрастностью и предубеждением. Тем не менее я не преминул поделиться ими с Мэри-Бет, однако она восприняла мои слова довольно скептически и лишь посмеялась в ответ.