Дин Кунц - Чужие

Но извинения не требовались: отец Кронин явно испытывал такие же чувства. Он без колебаний ответил на ее объятие, и несколько мгновений они стояли, обнимая друг друга — не как чужие люди, а как брат и сестра, встретившиеся после долгой разлуки.

— Отец Кронин, — сказал Доминик, когда Джинджер отошла в сторону; он тоже приблизился к священнику и обнял его.

— Не стоит называть меня «отец». В настоящий момент я не хочу и не заслуживаю того, чтобы считаться священником. Пожалуйста, зовите меня Бренданом.

Эрни позвал сверху Неда и Сэнди, а потом сам вышел из-за стойки вслед за Фей. Брендан пожал руку Эрни и обнял Фей, явно чувствуя к ним симпатию, хотя и не настолько сильную и необъяснимую, как неодолимое эмоциональное влечение к Доминику и Джинджер. Когда со второго этажа спустились Нед и Сэнди, он поздоровался с ними так же, как с Эрни и Фей.

Брендан чуть ли не в точности повторил слова Джинджер, сказанные день назад:

— У меня такое чудесное чувство, будто я в окружении семьи. Вы все чувствуете то же самое, правда? Мы словно пережили вместе самые главные моменты нашей жизни… прошли через то, что навсегда сделало нас непохожими на других людей.

Хотя Брендан Кронин настаивал на том, что не заслуживает почтительности, которой удостаиваются священники, его окружала какая-то глубоко духовная аура. Пухлое лицо Брендана, искорки в глазах, широкая, теплая улыбка излучали радость; он двигался среди собравшихся, прикасался к ним, разговаривал с заразительной энергией, которая поднимала настроение Джинджер.

— То, что я ощущаю в этой комнате, — добавил Брендан, — лишний раз убеждает меня, что я принял правильное решение, приехав сюда. Я должен быть с вами. Здесь что-то произойдет, и оно преображает нас, уже начало преображать. Ведь вы это чувствуете? Правда чувствуете?

От мягкого голоса священника по спине Джинджер побежало приятное тепло, наполнив ее неописуемым восторгом — вроде того, который она впервые испытала студенткой, стоя в операционной и видя вскрытую грудную клетку пациента, кожу, удерживаемую хирургическими ретракторами, пульсирующее, таинственно-сложное человеческое сердце, во всем его багровом великолепии.

— Зов, — сказал Брендан. Это слово, произнесенное тихим голосом, призрачным эхом разнеслось по комнате. — Мы все его услышали. Зов этого места.

— Смотрите! — сказал Доминик, и эти три слога заменили целую изумленную речь.

Он поднял руки и раздвинул пальцы, показывая красные кольца распухшей плоти на своих ладонях.

Удивленный Брендан тоже поднял руки, на которых появилось такое же странное клеймо. Мужчины изумленно смотрели друг на друга, воздух в комнате меж тем сгущался, наполнялся неизвестной энергией. Вчера по телефону отец Вайкезик сказал Доминику, что в чудесных исцелениях и других событиях, изменивших недавно жизнь молодого священника, по мнению Брендана, нет ничего религиозного. И все же Джинджер казалось, что конторка наполнилась силой, которая, может, и не является сверхъестественной, но лежит за пределами человеческого понимания.

— Зов, — повторил Брендан.

У Джинджер перехватило дыхание от ожидания чего-то грандиозного. Она посмотрела на Эрни: тот стоял позади Фей, положив руки ей на плечи, на лицах обоих застыло выражение беспокойного ожидания. Нед и Сэнди, держась за руки и широко раскрыв глаза, стояли у стойки с открытками.

Джинджер почувствовала, как ей покалывает затылок. Что-то случится, подумала она, и, пока эта мысль оформлялась, кое-что и в самом деле случилось.

В конторке, из-за страха Эрни перед темнотой, горели все лампы, но теперь в комнате вдруг намного посветлело. Помещение наполнилось молочным светом, который неожиданно, волшебным образом возник из воздуха. Он мерцал повсюду, но в основном струился с потолка серебристым туманом. Джинджер поняла, что этот же свет присутствовал в ее забытых снах про луну. Она повернулась, огляделась, подняла голову, посмотрела сквозь украшенные блестками занавеси ослепительного и в то же время мягкого сияния, не ища источник света, а лишь надеясь вспомнить свой сон и через него — события давно ушедшего в прошлое летнего вечера, вызвавшего ее сны.

Джинджер увидела, что и Сэнди тянется рукой к мерцающему воздуху, словно хочет схватить горсть чудесного света. На лице Неда появилась осторожная улыбка. Фей тоже улыбалась, а детское удивление на грубо высеченном лице Эрни было почти что забавно-нелепым.

— Луна, — сказал Эрни.

— Луна, — эхом отозвался Доминик, с рук которого все еще не сошли стигмы.

На один захватывающий миг Джинджер Вайс совсем вплотную подошла к пониманию. Черная безликая мембрана блока в ее памяти завибрировала, откровение настойчиво рвалось наружу. Казалось, мембрана вот-вот лопнет и изнутри хлынет то, что перекрывала плотина блока.

Но потом свет из лунно-бледного стал кроваво-красным, другим сделалось и настроение: ожидание чуда и растущая радость сменились страхом. Джинджер больше не искала откровения, а боялась его, не стремилась к пониманию, а в ужасе и отвращении отворачивалась от него.

Джинджер попятилась в кровавом свете и ударилась о входную дверь. На другом конце комнаты Сэнди Сарвер, стоявшая за Домиником и Бренданом, перестала тянуться за горстью света и теперь крепко держалась за Неда, улыбка которого превратилась в гримасу отвращения. Фей и Эрни отступили, упершись в стойку регистрации.

Алое свечение, словно жидкость, втекало в комнату и заполняло ее без остатка; это ошеломляющее визуальное явление сопровождалось звуком. Джинджер удивленно подпрыгнула, когда громкий трехчастный удар сотряс багровый воздух, подпрыгнула еще раз, когда звук повторился, а когда раздался еще один, лишь дернулась. У звука было сходство с сердечным ритмом, он напоминал громоподобный бой гигантского сердца, хотя один удар был лишним: ЛУБ-ДУБ-дуб, ЛУБ-ДУБ-дуб, ЛУБ-ДУБ-дуб… Джинджер сразу же поняла, что это тот самый потусторонний звук, о котором говорил отец Вайкезик в телефонном разговоре с Домиником, — шум, который возникал в спальне Брендана Кронина и сотрясал церковь святой Бернадетты.

И еще она знала, что слышала этот звук прежде. Все это — луноподобный свет, кроваво-красное сияние, шум — было частью чего-то случившегося позапрошлым летом.

ЛУБ-ДУБ-дуб… ЛУБ-ДУБ-дуб…

Задребезжали оконные рамы. Сотряслись стены. Кровавое сияние и свет ламп начали пульсировать в одном ритме с ударами.

ЛУБ-ДУБ-дуб… ЛУБ-ДУБ-дуб…

И опять Джинджер стала приближаться к ошеломительному открытию. С каждым громким ударом, с каждой пульсацией света воспоминания все ближе подплывали к поверхности.

Но усиливался и запретный страх, огромная черная волна ужаса накатила на нее. Блок Азраила делал то, для чего он и создавался, не давая прорваться воспоминанию, и Джинджер была на грани фуги, чего с ней не случалось уже неделю, со дня убийства Пабло Джексона. Она чувствовала знакомые признаки близкой отключки: дыхание затруднилось, ее трясло, как в присутствии смертельной опасности, дрожь становилась все более ощутимой. Мир вокруг нее начал гаснуть, маслянистая темнота проникала на края поля зрения.