Марк Форейтор - Эллегия

В этот момент из окна кабинета с отчаянным криком вывалился Макдтер. Послышался глухой чавкающий звук.

Друзья оказались врагами.

Соскочив с бочки, Марк метнулся в мою сторону. Он успел дважды полоснуть меня, прежде чем я смог вспороть ему живот его собственным ножом. Скрючившись, он повалился на пол, обагряя кровью свежее сено.

Я кинулся к стойлу, где, переступая с ноги на ногу, нервно прядал ушами черный, как ночь, мерин. Седлая его, я видел свое отражение в огромных темных глазах. Я сам принимал роды. Сам растил жеребенка. Сам объезжал его. И сам дал ему имя — Азитт. Уголь. Когда выяснилось, ради кого я так старался, мне хотелось визжать от ярости — и затянуть подпругу не так сильно, как следовало бы. Я не смирился. Провались все эти богачи пропадом. Что бы они ни думали, этот конь навсегда останется моим и только моим. И сейчас он меня не подведет.

Маленький кусок дерьма приполз к конюшням сам. Он заикался и был бледнее, чем сама луна. Жалкая мокрая курица. И это будущее всего герцогства? Я никогда не мог понять, почему Макдтеру запретили наказывать его. Уши драгоценного наследника были неприкосновенны. Что ж, я решил восполнить этот пробел.

Втащив визжащего сына герцогини на коня, я усадил его впереди себя и дал шенкеля. Вырвавшись за пределы двора, я повернул к "крысиной норе". Грязный угол позади псарен, где кладка давным-давно обвалилась, а герцог так и не удосужился отдать распоряжения ее восстановить. Азитт возьмет эту стену.

Роммэнн успел выпустить собак, прежде чем его сердце замерло, остановленное сталью. Я никогда не забуду пустой взгляд тускнеющих глаз, устремленных в небо. В боку Мейра зияла огромная рана. Отец еще держался. Лай и визг породистых собак перекрывал предсмертные крики и глухие стоны раненых. Псари и конюхи были последней, но самой стойкой преградой. Они бились за каждую секунду, давая мне шанс уйти.

Азитт всхрапнул. Рядом упал человек с окровавленным лицом. Его верещание потонуло в общем гомоне.

Черный, как ночь, жеребец перемахнул стену. Я знал, что никогда больше не увижу их.

Я не оглянулся.

24…СО МНОЙ КОГДА-ТО УМЕРЛА…

Солнце клонилось к закату. Была надежда, что наступающие сумерки станут нам союзником.

Я гнал во весь опор. Хныкающий герцог болтался в седле, так и норовя выпасть. Я поддерживал его, но у меня и без него проблем хватало. Сказывались раны. Я терял кровь. В глазах темнело от боли. Надвигающаяся слабость предпринимала все более успешные попытки смахнуть меня с седла на грешную землю. Но ненависть и долг могут творить чудеса. Сжав зубы, я продолжал борьбу, потому что было, ради кого бороться. Я ненавидел его. Я презирал его. Я безмолвно его проклинал. Но он был сыном моего хозяина и господина. Я был обязан служить ему всю жизнь и, если потребуется, за него умереть.

Безумная гонка продолжалась.

Но я не был рыцарем в сверкающих доспехах. Я был всего лишь тощим мальчишкой-конюхом. Ударив в спину, наконечник стрелы вышел из груди. Я ощутил трепет смерти у самого сердца. Я жив? Как я мог быть еще жив? Вскрикнув, я вывалился из седла. Маленький индюк пронзительно взвизгнул. Удара о землю я уже не почувствовал.

Мой труп растерзали лисы, а кости обглодали волки. Ветер выбелил их. Дождь оплакал их. Земля забрала к себе то, что осталось.

Голова юного герцога, насажанная на кол, еще долго отпугивала птиц от городских ворот.

25…ПОСЛЕДНИЙ ВЗДОХ, ЧТО СЛЫШЕН РАЗ…

Я выскребаю из хлеба мякиш и, послюнявив, принимаюсь лепить из него фигурку. Мать не устает ругать меня за это, но стоит ей отвернуться, и художественная самодеятельность продолжается. Готово уже два произведения искусства.

Скрип двери. Я в ужасе. Входит отец. Успеваю откусить петушку голову, но на большее времени уже не остается. Старательно жую. Отец подходит и тоже садится за стол. Долго смотрит на фигурки из хлеба. Символы. Животные, встречающие весну и рассвет. Улыбаясь, он берет лошадку и начинает с хвоста.

За спиной доносится недовольное бормотание матери. Но я знаю, что это ничем мне не грозит. Я единственный — и очень поздний — ребенок в семье. Поворчит и перестанет. Доев петушка, перебираюсь к отцу на колени.

— Но! Но!

Окружающий мир подпрыгивает. Смеясь, я воображаю себя бесстрашным рыцарем в сверкающих доспехах. За мной погоня! Орда разбойников с большой дороги! Выхватываю меч из ножен, секунда — и вот уже груда окровавленных тел украшает и без того живописный пейзаж. Победа? Но нет, из-за поворота вырывается еще одна толпа смертников, и их в два раза больше! Эгей!

Безумная гонка на коленях продолжается.

26…Я ТЯЖКИЙ КРЕСТ В ТВОЕМ ПУТИ…

С Киарри мы познакомились на рынке. С невинным видом толкаясь в толпе, он пытался залезть в карман какого-то торговца. Я изумленно наблюдал, насколько ловко он провернул это дело, обогатив себя на пару золотых.

Он знал, что я наблюдаю за ним. Когда я оказался за пределами базарной площади, он подошел ко мне сам и предложил попрактиковаться. Я согласился.

Так я научился воровать.

Киарри был одним сплошным сгустком кипящей, неудержимой энергии. Худой, гибкий, тонкокостный, змеей скользящий сквозь толпу — к кошелькам своих безымянных покровителей. Черные, как смоль, волосы и вечно прищуренные, с хитринкой, глаза цвета самой глубокой ночи. Кириец. И телом, и душой.

Я быстро научился не задавать вопросов. Многочисленные "что?", "где?", "когда?" были отброшены за ненадобностью.

— Ты прав, не мое это дело, совать нос в чужие дела.

— Рад, что ты это понимаешь.

На том и порешили. Киарри умел быть на виду и между тем оставаться в тени. Времена года сменяли друг друга, наша дружба крепла, но я по-прежнему не знал о нем почти ничего.

Нас объединяло не только воровство — здесь Киарри был недостижим. Но в умении действовать другим на нервы я, пожалуй, все же превзошел его. Пара дерзких, пакостливых сорвиголов, от которых выл и стонал весь Альгадар. Родители ничего не могли со мной поделать. Тихий, почти кроткий характер отца не мог стать нам помехой. Моя изощренная — и извращенная — фантазия не скупилась на подвиги. Тысяча и одна гадость за один день? Запросто! Я был мастером в искусстве шалопайства, как Киарри — королем в воровском ремесле. Когда мы все же доигрались, и орущая благим матом прачка Майра окатила нас ушатом холодной воды, это навело нас на мысль отдохнуть от трудов праведных. По пути к воротам из окна двухэтажного дома, что ютился на одной из узких улочек, на наши головы выплеснули нечто совершенно непотребное. Киарри успел увернуться, я — нет. Гогоча, мы вырвались за пределы тесных, душных городских стен и, добежав до берега реки, бултыхнулись в воду. Я предложил было раздеться, но наткнулся на непонимающий взгляд Киарри: одежда, как и мы, все равно была уже мокрой. Оставалось с ним согласиться.