Игорь Абрамов-Неверли - Лесное море

Уныло в долине Иордана, хотя здесь цветут виноградники. За одной неволей приходит другая, завоеватели сменяют друг друга, и хоть глас Иова не похож на глас Захарии, все твердят одно и то же на мотив плача Иеремии: «Горе, горе нам, мы согрешили!» Пророки корят народ за грехи и сеют страх, и одна лишь «Песнь Песней» звучит как пастораль, полная радости жизни:

«Поведай мне, ты, кто мил душе моей: где ты пасешь? Где отдыхаешь со стадом своим в полдень? К чему мне бродить, как безумной, подле стад товарищей твоих?»

«Если не знаешь, прекраснейшая из женщин, иди по следам стада и паси козлят своих подле пастушеских шалашей».

Любовный дуэт обоих влюбленных перерастает в песнь экстаза:

«Левая рука его у меня под головой, а правая обнимает меня… Заклинаю вас, дщери Иерусалима! Не будите любимого моего, пока он сам не захочет проснуться».

«Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою. Ибо сильна, как смерть, любовь, свирепа, как преисподняя, ревность. Стрелы ее — стрелы огненные, она бушует как пламя».

А под всем этим мелким шрифтом пояснение: «Аллегория. Означает, что церковь жаждет быть с Христом».

Далее то же: «О как прекрасны ноги твои в сандалиях, дева высокородная! Бедра твои как драгоценное ожерелье, сделанное руками большого мастера. Живот твой как круглая чаша, в которой не иссякает вино»… И тут же комментарий: «Христос указывает на красоту и добродетели церкви своей».

Нет, Виктора уже трудно было обмануть. Он ясно видел, что это позднейшие дописки, прикрывающие любовный пыл «Песни Песней» холодными благочестивыми сентенциями.

В библии он видел уже только сочинения разных людей в разные времена на протяжении тысячелетий. Путь, пройденный словом от первой книги Моисеевой, которая названа «Бытие», до евангелия. В Ветхом завете — примитивные представления, которые в наше время трудно принять даже за метафоры, язык тяжеловесный, с редкими убогими украшениями. А все четыре Евангелия, в особенности Евангелие от Луки, — это уже почти современное повествование, почти художественная литература…

Прежде Виктор не решился бы сделать такой вывод. Но сейчас ему важна была только сущность вопроса. Да или нет? Никаких авторитетов и святынь! Без всякой цели и надобности он всем, что еще было в нем живого, стремился узнать правду ради нее самой, правду абсолютную и беспощадную. И, перечитывая писания апостолов, невольно задумывался, когда же они написаны, при их жизни или позднее? Сколько живших в последующие века отцов церкви и тут, как в Песне Песней, дописками стремились укрепить веру простаков?

О, как непреодолим «дух бездны», дух сомнения, о котором говорится в Откровении Иоанна Богослова. Имя этого духа по-древнееврейски Аваддон, а по-гречески Аполион.

Все, что казалось великим, утратило свое величие, потускнели образы, воспринимавшиеся когда-то со всей свежестью детских чувств. Даже муки Христовы здесь, на дне тюрьмы, после собственных мук казались уже Виктору чем-то самым обыкновенным. Он сам прошел через Голгофу. Его истязали, его казнили, он остался жив, чтобы умереть вторично. Все это не легче Голгофы, а ведь то, что он пережил, — еще не самое худшее, умирают люди и более страшной смертью.

Ты висел на кресте, Иисус, прибитый тремя гвоздями. Мелкие сухожилия рвались, толстые напрягались до невозможности. Солнце пекло, кровавый пот заливал глаза, и мука твоя была так нестерпима, что ты воззвал к богу: «Эли, Эли, лама сабахтани?». Но сильнее ли была твоя мука, чем боль, когда здоровые зубы, которыми кости можно грызть, медленно разламывали до пульпы или обдирали напильником вместе с живым нервом?

Враги твои насмехались над тобой, распятым, говоря: «Других спасал, так спаси же себя, сойди с креста, если ты и вправду сын Божий». Но ученики твои, Иисус, и твоя мать стояли у креста, и ты знал, что отец ждет тебя, что муки твои на земле — только короткий переход к вечной жизни и славе, ибо ты — бог!

А все те, кто так же страдает за грехи человечества и умирает во имя его спасения? Нет подле них на Голгофе ни матери, ни учеников, умирают они часто безымянные и даже в свой смертный час не могут воззвать: «Боже, боже, зачем ты меня оставил?» Ибо им некому жаловаться, небо для них пусто, оно — только голубой купол, немного кислорода с азотом и больше ничего. Взять хотя бы Лазо, Сергея Лазо, о котором говорил Багорный… Он отдал революции жизнь свою в двадцать с лишним лет. Что он чувствовал, когда его живьем сжигали в паровозной топке? Ведь знал же он, что уходит в никуда, что никогда и нигде в веках не повторится то необычайное мгновение, которое зовется его жизнью! Что оно все сгорит дотла ради будущих поколений.

Да, крестные муки Христа на Голгофе бледнеют, когда подумаешь о безмерных страданиях в нашем мире, об умирающих с голоду, эксплуатируемых, угнетаемых, погибающих на войне, в газовых камерах и от крысиных блох из культиваторов чумы…

А церкви всех религий не поднимают голоса, видят все это и помалкивают. Только в священном писании бог милует людей или гневается на них из-за всякого пустяка.

Ты умер, Иисус, с искренней верой, что спасаешь этим человечество. А позднее нас обманывали во имя твое. Те, кто так делал, ничем не рисковали. Ведь почившие во Христе уже ничего не скажут, а бог… Можно ли вообще говорить о нем, если даже он существует?

Еще одно Виктору хотелось понять перед смертью. Что все религии — от людей, ими придуманы, в этом он уже не сомневался. Но есть ли бог, не созданный человеком по своему образу и подобию, не Иегова, Христос, Аллах или Будда, а бог вообще? И если он есть, то можно ли его себе хоть как-то представить, если до этого непостижимого бога нам так далеко, как червяку до человека? Что червяк знает о человеке?

Дни и ночи Виктора преследовала эта мысль. И как раз тогда он наткнулся на слова царя Соломона:

«Я, проповедник, был царем над Израилем в Иерусалиме, и предал я сердце свое тому, чтобы исследовать и испытать мудростью все, что делается под небом. Это трудное занятие дал бог сынам человеческим, чтобы они не знали в жизни покоя…»

Из далекого прошлого дошел до Виктора голос царя иудейского, пережившего все, что может пережить человек: власть, величие, преступление, безумства и радости. Царь Соломон чтил бога своего, но не отвергал и чужих богов. В старости он стал искать смысла всего того, что происходит под солнцем, — и не нашел.

Итак, все — суета сует, и нет ничего нового под солнцем… А теперь вы занимайтесь тем трудным делом, что дал бог сынам человеческим!

Это звучит как проклятие, как насмешка, брошенная из могилы.

Родиться, помаяться и уйти, как уходит все в мире.

Для него, Виктора, мир родился вместе с ним, на рассвете пятого мая 1920 года. Этот мир ширился, приобретал все новые формы, рождал новые представления; он радовал, мучил, манил соблазнами. А теперь он исчезнет навсегда. Все исчезнет — небо, земля, жизнь. Все это было, но можно считать, что не было — как до его рождения пятого мая…