Роберт Говард - Стервятники Техаса

Ричардс заметно уступал охотнику в массивности, но ростом был не ниже своего противника, а цепкостью и мускулистостью превзошел бы матерого волка. Ни тот, ни другой понятия не имели о борцовских приемах и премудростях бокса, но оба выросли среди переселенцев, поэтому пытались одолеть друг друга с неистовостью и рвением двух сцепившихся гризли.

Они брыкались, кусались, пытались выдавить друг другу глаза и вывернуть челюсть и перекатывались взад-вперед по полу, ударяясь о нары и налетая на стены. Когда им удавалось вырваться из захвата противника, они без промедления, с некоей первобытной одержимостью начинали новый обмен ударами, оставаясь глухими к нарастающему шуму беснующейся на улице толпы и вообще ко всему на свете, за исключением единственного желания — растерзать друг друга в клочья. Противники не прибегали к хитрым защитным уловкам и маневрам и наносили каждый удар в полную силу, рассчитанную на убой.

Очередной такой удар, достигнув цели, снес Ричардсу ухо — теперь оно свисало с головы на лоскутке плоти.

Ковбой отшатнулся к стенке и попытался пнуть Элкинса в пах. Он вложил все силы в этот удар, но охотник поймал его за лодыжку, вывернул и, когда Ричардс с грохотом растянулся на полу, прицельным ударом мокасина расплющил ему губы и выбил половину зубов.

Потом Элкинс со звериным ревом прыгнул на поверженного врага, упер колено ему в живот и, схватив Ричардса за горло, с такой яростью принялся колотить головой о бревенчатую стену, что ковбою стало ясно: еще несколько ударов — и помощь ему уже не понадобится.

— Стой! — задыхаясь, выдавил он.

Ричардс являл собой безотрадное зрелище: один глаз превратился в узкую щелку, ухо почти отвалилось, кожа на лице была ободрана, нос представлял собой кровавое месиво, губ будто вовсе не существовало.

— Я тебе скажу…

— Только живо! — выдохнул Элкинс, выплевывая изо рта обломки выбитого зуба. Кровь окропила его бороду, бизонья шкура на груди порвалась в клочья, в прорехах виднелась густо заросшая, вздымающаяся от напряжения могучая грудь. — Поторапливайся! Эти сволочи уже совсем близко!

Его руки, как чугунные тиски, продолжали сжимать шею жертвы.

— Когда я сюда попал, у меня с собой была бутылка виски, там еще порядком оставалось, — прохрипел Ричардс. — Я добил ее и завалился на нары спать. И вдруг проснулся и слышу: Роджерс и Чейзем о чем-то совещаются. Наверное, увидали пустую бутылку и подумали, что я дрыхну без задних ног. Потом, когда сюда втащили тебя, Роджерс и говорит: «Лучше ночки, чем эта, для нашего дела не найти». Еще он сказал, что сначала думал поджечь дом и успеть все провернуть, когда народ повалит на пожар. Но потом узнал, что после того, как ты пришил Керби, толпа и без того собралась, ведь тут каждый второй — дружок Керби. А на линчевание народ клюнет еще быстрее, чем на пожар. Поэтому, говорит, будем действовать сегодня. И Чейзем ответил: «Давай!»

— Ну, и что они задумали сделать? — пророкотал оторопевший Элкинс.

— Ограбить банк! — выпалил Ричардс. — Я слышал, как они об этом говорили!

— Так они же сами на стороне закона! — изумился Элкинс.

— Ну и что? Я помню Чейзема еще по Неваде. Он был там обычным громилой. Почему он должен вдруг измениться? А кто знает, что за птица этот Роджерс? Сам он не рассказывает, чем занимался раньше…

В истинности слов ковбоя сомневаться не приходилось. Элкинс отлично знал, что в коровьих слободках первый и, часто, единственный довод в пользу назначения того или иного человека на должность блюстителя порядка — его сноровка в обращении с оружием. Никому и в голову не приходило интересоваться прошлой жизнью таких людей. К примеру, Хендрик Браун, судебный пристав из Колдуэлла, раньше «трудился» в известной банде Крошки Билли, а Джон Уэсли Хардин занял должность заместителя шерифа в Эйблине, когда в Техасе назначили вознаграждение за его голову.

Охотник за бизонами одним прыжком взвился на ноги. За стенами тюрьмы бесновалась толпа, и это заставило его перейти от отвлеченных рассуждений к осознанию того, что он угодил в крайне затруднительное положение. Зловещий топот множества ног надвигался с дороги вместе с яростной божбой и проклятиями.

Нет на свете звука ужаснее, чем рев человеческого стада, которое жаждет настичь и растерзать одного из своих. Ричардс, хотя ярость толпы не была направлена на него, заполз на нары и прижался к стене, втянув голову в плечи. Элкинс заворчал, как старый упрямый бык, в очередной раз желающий показать характер. Борода его ощетинилась, в глазах полыхнуло пламя. Одним прыжком оказавшись у окна, он обеими руками схватил один из толстых железных прутьев, которыми оно было забрано.

Толпа уже хлынула к зданию, окружая его со всех сторон; нападавшие принялись бить по дверям прикладами ружей. Потом раздались револьверные выстрелы, и свинцовые клещи стали впиваться в бревна и доски. Ричардс взвыл, предчувствуя скорую развязку, — он прилагал отчаянные усилия к тому, чтобы стать меньше и незаметнее. Элкинс отозвался все тем же нечленораздельным злобным урчанием.

Охотник уперся одной ногой в стену. Хрустнули сухожилия, вздулись бицепсы на руках, набухли на висках вены. Когда железный прут на одном конце начал изгибаться, из груди Элкинса вырвался свирепый клекот. Наконец ему удалось выдрать стержень из первого гнезда, а с еще одним рывком он уже держал прут в руках.

Элкинс развернулся лицом к двери, резко выдохнул и стремительно согнулся пополам, спасая себя от страшной угрозы: он уже знал, что нападавшие вооружились бревном, которым намеревались протаранить дверь.

Действительно, спустя мгновение дверь рухнула, по комнате разлетелся град обломков. Охотник всмотрелся в искаженные злобой, озаренные светом факелов лица людей, обступивших дверной проход. Толпа линчевателей состояла из шулеров, владельцев злачных местечек, бандитов, воров и прочего отребья — среди них не было ни одного человека честного ремесла, ковбоя или охотника.

Но вместо того, чтобы ворваться в камеру, люди замерли, охваченные смертельным испугом: их встретило жуткое, перемазанное кровью, взъерошенное чудовище. Свирепо сверкая красными глазищами, оно сжимало в лапах увесистую железяку.

С душераздирающим кличем чудовище бросилось в дверной проход, вклиниваясь в гущу нападавших.

Десятки глоток вторили этому кличу оглушительным воем, но еще громче звучали истошные вопли пострадавших. Порывисто заколыхались и погасли факелы. Вслепую грянули ружейные выстрелы, но в рукопашной толчее нельзя было надеяться на точный прицел. И посреди этого столпотворения бушевал Гризли Элкинс, подобно обезумевшему от крови медведю посреди отары овечек.