Лукьян Горлецкий - Граница

Мы несколько раз побывали в Рыне и у подножия горы. Фартухов, стоя на повозке, укладывал вещи, а мы с Назаршо, Шуляком и Мир-Мухамедовым носили из пещер мешки с пшеницей, вязанки сена и хвороста. Я заметил Худоназара. Он поднимался по тропе вверх. Мне хотелось поговорить с ним, и я с Мир-Мухамедовым направился за ним. Худоназар вдруг куда-то исчез. Мы подумали, что он зашел к себе, и повернули к его пещере.

Я согнулся и полез в круглое закопченное отверстие. За мной двигался Мир-Мухамедов. Посередине сумрачной, как подвал, пещеры на коленях стояла в знакомом выцветшем красном платье Савсан и молола зерно маленькими жерновами. Жернова стучали. Она не слыхала, как я пролез в пещеру и стал у бугристой закопченной стены.

— Савсан! — тихо позвал я.

Она быстро повернула голову и вздрогнула. Лицо ее мгновенно побелело, а в расширенных зрачках застыл страх. Савсан вскочила и вскрикнула, протянув вперед руки, будто защищалась от кого-то.

— Вай, вай, вай! — Она пятилась назад в смятении и страхе.

Я не понимал, что с ней произошло, и хотел успокоить девушку. Улыбнулся, сделал два шага вперед.

— Савсан, Савсан. Это я. С заставы…

— Не хочу заставы! — с ненавистью закричала она и замахала руками.

В это время в дыру просунул голову Мир-Мухамедов.

— А-а-а-а! А-а-а-а! — дико завизжала Савсан.

Мир-Мухамедов как полз на коленях, так и остановился. Я тоже отступил назад. Только сейчас вспомнил я, что на женскую половину нельзя заходить чужому мужчине. Я нарушил местный обычай. Надо было немедленно уходить.

Наше замешательство, видимо, придало Савсан мужества.

— Не хочу заставы! — крикнула она.

Потом вдруг схватила горшок и швырнула в меня, но попала в Мир-Мухамедова. Его голова исчезла. Я бросился к выходу.

На крик вбежали Назаршо и Худоназар.

— Савсан! — Назаршо схватил ее за руку.

Девушка вырвалась и отступила. Она тяжело дышала. Назаршо что-то спросил ее по-таджикски, она резко ответила. Подошел Худоназар, и они с Назаршо долго и сердито спорили. Савсан молчала и смотрела на них с любопытством. Ее ярость исчезла так же мгновенно, как и появилась. Затем Савсан виновато поглядела на меня и опустила глаза. Я ничего не понимал в происходящем споре, только слышал слова «застава», «Вахан», «Рын», которые в потоке непонятных слов часто повторялись.

— Не хочу Вахан! — прокричала девушка.

— Ты опять ее к Султанбеку тащишь? — сказал по-русски Назаршо.

— Зачем Султанбек? Какой Султанбек? — злился Худоназар.

— Если хочешь знать, так это Султанбек вчера ночью подослал к тебе людей. Понял? А тебе сказали, что это переодетые красноармейцы хотели забрать Савсан на заставу. Ложь! Клевета! А ты поверил. Ты Султанбеку веришь? Я знаю: это он подговорил тебя переехать в Вахан. Зачем тебе Вахан? Ты в Рын перебирайся.

Худоназар колебался. Долго уговаривал его Назаршо. Уговаривали и мы с Мир-Мухамедовым. Наконец, махнув рукой, я пошел помогать другим жителям Старого Рына. Примерно через полчаса ко мне подошел Назаршо.

— Худоназар согласен, — сказал он с радостью.

Я снова зашел в знакомую пещеру. Савсан чувствовала себя явно неловко. Она виновато поглядывала на меня, смущенно улыбалась, а когда вышла из пещеры, спряталась за спины людей.

Мне захотелось подшутить над ней:

— Куда прячешься, Савсан? Салом!

Девушка украдкой выглянула из-за спины Кадыра.

— Салом, — тихо ответила она и, помедлив немного, добавила смущенно: — Петр-ака…

Мы понесли вещи к повозке. Их было немного. Последние жители покидали Старый Рын.

Постепенно я осваивался с жизнью заставы, так не похожей на жизнь обычных войсковых частей в мирное время. Понемногу привыкал и к людям. Старался получше приглядеться к ним, узнать, кто чем дышит. Бывал и в кишлаке. И всякий раз принимался уговаривать Сары-Сая, чтобы он начал учить меня таджикскому языку. Он обещал, но все откладывал. И с жителями Рына я, как немой, объяснялся на пальцах.

Однажды, зайдя к Сары-Саю, я застал у него учителя Вахида. В саду, на траве, была разостлана серая кошма. На ней сидели и о чем-то беседовали Сары-Сай и Вахид. Перед ними стояли чайник и пиалы, лежали лепешки.

— А, начальник, заходи, заходи! — поднялся всегда радушный и улыбающийся Сары-Сай. Он был в белой домотканой рубахе, длинной, как халат, — ниже колен. — Как здоровье? Как дела?

— Плохи дела, — сказал я, садясь рядом. — Не хочешь ты мне помочь, Сары-Сай. А ведь мне без языка нельзя. Ты пойми это. Я ведь для того и езжу в кишлак, чтобы поговорить с дехканами. А какой может выйти разговор, если я знаю три слова по-таджикски?

Вахид и Сары-Сай заулыбались.

— Это не беда, Петр-ака, — сказал Сары-Сай, подавая мне пиалу чая. — Живешь год-два и мало-мало узнаешь.

— Что вы, Сары-Сай! Ждать два года! Я не могу. Ведь вы обещали учить меня.

Старик нахмурился. Видно, моя просьба пришлась ему не по душе.

— Я? Какой я учитель? Мой не умеет. Вот учитель, Молодой и техникум кончил. А я ведь неграмотный.

Я не понимал, что произошло со стариком. Раньше он с таким радушием брался учить меня, а при Вахиде вдруг отказывается. Учитель его смутил или была еще какая-то причина? Видимо, была, раз Сары-Сай только что солгал, сказав, будто он неграмотный. Старик читал коран, писал по-арабски и русский язык знал довольно хорошо.

— Я вам охотно помогу, товарищ Крылов, — сказал Вахид. — Но с условием. Вы мне тоже помогите.

— А я чем вам могу помочь?

— Надо создавать комсомольскую организацию. Мне об этом еще в Душанбе говорили, когда направили сюда.

— Это дело мне по душе, охотно возьмусь.

— Я-то в Душанбе думал, что все будет гораздо легче. Ведь в других кишлаках молодежь охотно идет в комсомол, а у нас… Слишком далек от большой жизни Рын.

— Ничего, ничего, — успокоил я его. — Возьмемся вместе. И Фаязов поможет, и комсомольцы заставы. Объединим наши силы…

Неожиданно в разговор вмешался Сары-Сай. Он покачал головой и прищелкнул языком.

— Нет, молодежь Рына в комсомол не пойдет, — сказал он и добавил, простодушно улыбаясь: — Не так надо делать, Вахид. Зачем ходите, зачем просите? Собирай весь кишлак, одного-двух — тюрьму, и все пойдут комсомол.

Вахид с изумлением взглянул на старика, потом на меня.

— Что вы, Сары-Сай? Так нельзя. От нас вся молодежь отвернется.

— Ай, Вахид, Вахид! Зачем спешить? Сейчас не надо комсомол. Ожидай мало-мало. Ну, год, ну, два. Таджик думает, потом пойдет комсомол. — Сары-Сай хитровато улыбнулся и подмигнул мне.

— И так нельзя. Мы не можем ждать. Время идет. За два года мы весь Памир поднимем на ноги, — сказал Вахид.

От Сары-Сая мы с Вахидом вышли вместе.

— Видали, какой Сары-Сай? — сказал учитель. — Замечательный старик. Он что думает, то и говорит. — Вахид вопросительно взглянул на меня. — Как вы считаете?