Герман Матвеев - Семнадцатилетние

— Это мы в сводке отметим. Почему-то у нас мало обращают внимания на такие мелочи. А ведь это же серьезный вопрос, — сказала Катя. — Суеверие — это ведь серьезный пережиток капитализма… Но ты все-таки пойди и успокой. Пускай дома после уроков доплачет. Скоро звонок.

Она взяла Аню под руку и увела в класс.

Аня подошла к плачущей подруге и, нагнувшись над ухом, раздельно, вполголоса сказала:

— Надежда, прекрати немедленно, иначе я на тебя еще больше рассержусь!

На какое-то мгновенье Надя затихла, но вдруг снова плечи ее задергались.

— Дура и больше ничего! — с досадой сказала Аня и, повернувшись к Кате, прибавила: — Ну ее! Нисколько не жалко! Кончатся слезы — сама перестанет.

Но слезы не прекращались, Наоборот. Рыдания девушки становились сильней и грозили перерасти в истерику. Катя растерялась. Было ясно, что сейчас никакие утешения и уговоры уже не помогут. Это нервная болезнь, и плачущая не может остановиться по своей воле. Такие случаи и с Надей уже бывали. Необходимо было принимать срочные меры, и Катя поспешила вниз за валериановыми каплями.

У входа в учительскую она встретила Константина Семеновича, разговаривавшего с Варварой Тимофеевной. Завуч слушала учителя и смотрела вдоль коридора, по которому девочки шли парами на физзарядку.

Катя остановилась в двух шагах, не решаясь прервать разговор.

— Вы ко мне, Катя? — опросил учитель.

— И да и нет. Мне надо валерианки.

— А что случилось?

— Надя Ерофеева расплакалась, — улыбнулась она.

— Почему?

Катя пожала плечами, но сейчас же спохватилась и ответила:

— Пустяки! Поссорилась с подругой и расстроилась.

— Но если нужна валерианка, — значит, не такие уж пустяки… Приготовьте лекарство, а я приведу ее сюда.

— Она не пойдет! — уверенно сказала Катя.

Не обращая внимания на ее слова, Константин Семенович повернулся и, энергично переставляя палку, быстро направился в третий этаж. Войдя в класс и увидев растерянные лица десятиклассниц, молча смотревших на истерически рыдавшую девушку, он понял, что Ерофеева сейчас над собой не властна. Для того чтобы оборвать плач, нужно какое-то сильнодействующее средство. Остановившись шагах в трех от плачущей, он очень властно и очень громко, словно перед ним стояла по меньшей мере рота солдат, скомандовал: — Встать!

Рыданья мгновенно прекратились. Одним взмахом Надя вытерла мокрым от слез платком лицо, выпрямилась и с ужасом уставилась на учителя.

— Я сказал — встать! — все тем же тоном приказал Константин Семенович.

Надя медленно поднялась и вышла из-за парты.

— Следуйте за мной! — бросил он властно и, не оглядываясь, вышел из класса. Надя послушно направилась за учителем.

Прошло немало времени, пока присутствующие пришли в себя от изумления.

— Вот так номер! — вырвалось у Тамары. — Вот, оказывается, как надо… А мы-то нянчимся…

— Девочки! У нее уже начиналась истерика, — сказала Лида. — Вы читали, как в «Цитадели» молодой врач истеричку вылечил? Нахлопал по щекам.

— Правильно! — сказала Тамара. — Этот метод даже лучше!

— Тамара, с тобой просто противно разговаривать! — возмутилась Женя. — Там капризная аристократка из-за модного платья разревелась, а ты сравниваешь…

— Слезы — всегда слезы. Соленая водичка! — презрительно сказала Тамара. — Воли нет! Нервы распускаете!

…Катя налила в стакан воды, достала из аптечки бутылочку, отсчитала пятнадцать капель и собралась вернуться в класс, когда в учительскую вошел Константин Семенович с Надей. Кроме них, здесь находились несколько преподавателей младших классов.

— Это что, Катя, валерианка? Выпейте, Ерофеева.

— Я не хочу… Константин Семенович, — глухо всхлипывая, произнесла она.

— Без разговоров, — строго сказал учитель. Послушная по натуре и растерянная неожиданным поведением учителя, девушка покорно выпила лекарство. Всхлипывания ее становились все реже, дыхание ровней.

— Садитесь сюда. Я попрошу вас сделать одну небольшую работу. — С этими словами он достал журнал десятого класса, затем лист бумаги и положил их на стол. — Работа такая… — сказал он, подвигая к Наде чернильницу и ручку, — сделайте мне выборку всех пятерок за октябрь. Понимаете? Составьте список на этом листке и каждую полученную пятерку отмечайте палочкой против фамилии.

Катя отправилась в класс, а Надя принялась за работу. Скоро она совсем, успокоилась и минуты за две до звонка закончила выборку. Константин Семенович поблагодарил и вышел вместе с ней.

— Надя, был случай, когда вы мне доверили тайну… Надеюсь, я оправдал ваше доверие. Сейчас я рассчитываю, что вы мне расскажете о причине ваших слез. Теперь вы успокоились, выпили лекарство и можете сдерживать себя, — сказал он вполголоса.

— Она сказала, что я мещанка… — опустив голову, с трудом произнесла Надя. — Что у меня душа загнивает… и я не похожа на комсомолку… и вообще не советский человек…

— Кто это вам сказал?

— Аня… Это же неправда, Константин Семенович! Я совсем не мещанка и совсем не загниваю… Она просто рассердилась на меня за то, что я верю приметам. Вообще-то я не верю, а просто так… Ну, мама мне говорила, а я запомнила… Разве это такое преступление?

— Нет, конечно, это не преступление, но если задуматься, то какая-то доля правды в словах Алексеевой есть, — серьезно ответил он. — Но, конечно, назвать вас не советской и не комсомолкой — нельзя. Я думаю, что она это наговорила сгоряча, не подумав, а сейчас жалеет об этом.

— Вы думаете, что жалеет?

— Безусловно! Уверен, что скоро сама подойдет к вам и попросит извинения…

— Уж это нет… Я знаю, что она скажет. Она скажет: «Надежда, если ты не прекратишь заниматься глупостями, то я вычеркну тебя из своей биографии на всю жизнь!».

— Ну, а вы что ей ответите?

— Я скажу, что больше не буду, — виновато созналась Надя и потупила глаза.

В капоре, в шубке, румяная от мороза, Оля появилась в дверях.

— Ну, нагулялась? — спросил Константин Семенович, поворачиваясь в кресле.

— Папа, я же не гуляла. Я в садике была.

— Что же ты там делала?

Ответить девочка не успела. На помощь пришла бабушка.

— Олюшка, скажи папе: играла с девочками…

— Арина Тимофеевна, не надо, — недовольно поморщившись, остановил, Константин Семенович тещу. — Она сама может сказать.

— А что такое? — обиделась Арина Тимофеевна. — Разве я что плохое сказала…

— Не надо за нее отвечать. В конце концов, так можно убить в ней всякую самостоятельность.

— Не выдумывай, пожалуйста! Ничего я не убиваю… А если она еще не умеет сказать…

— Умеет. Она все умеет. Такая большая девочка!

— А ну вас! Больно уж все образованные стали, — проворчала старуха и пошла раздевать внучку.